Post #1510

В романе «Норвеский лес» Наоко и Ватанабэ тяжело переживают уход из жизни своего друга Кидзуки, которого сам Ватанабэ описывает как очень чуткого человека, без которого он и Наоко, возможно, не стали бы друзьями. После смерти Кидзуки, Ватанабэ рефлексирует, слушает джаз и коротает время в студенческом общежитии. Вскоре после смерти Кидзуки Наоко, чувствуя ментальную усталость, ложится в изолированную лечебницу «Амире». Её наставницей там становится Мидори, женщина средних лет, с которой позднее знакомится и сам Ватанабэ. Время в романе вязкое, почти замершее, то ли из-за восприятия мира Ватанабэ, которое рисует автор, то ли из-за беды, которая приключилась с персонажем, как бы заморозив его изнутри. Пребывание в его внутреннем мире подобно блужданию по туманным углам сознания, в котором большинство образов размыты, и так и остаются на дистанции от читателя. Лишь только музыка и чужие касания делают размытый мир чуть более ясным. И то ли заторможенность — черта характера персонажа, то ли элемент высказывания автора — понять трудно. Будто сам читатель волен сделать выбор: он может плыть вместе с героем, а может включиться и пытаться распознать в тексте рычаги, помогающие этот туман рассеять. Ватанабэ остаётся инертным почти всё время. Он вступает в отношения, толком не разобравшись в собственных чувствах, праздно проводит время с персонажем по имени Нагасава, о котором отнюдь не высокого мнения, но сказать об этом будто не находится подходящего момента. Он не понимает, как реагировать, когда исчезает Наоко. Его собственные чувства доходят до него с большой задержкой. В какой-то момент Мидори становится для Ватанабэ кем-то вроде наставника, которая в разговорах становится его собственным отражением и объясняет, что с ним происходит. Роль девушки-наставника для Мураками — частый ход, едва ли не визитная карточка. И прелесть этих персонажей в том, что именно в них проявляется сам автор, как бы выдающий свою магистральную мысль, и читатель имеет возможность ненадолго вынырнуть из книжного гипноза, наконец посмотреть на героев на дистанции. Ватанабэ лишён приоритетов, он не знает, чего ждать от жизни, а после смерти Кидзуки и вовсе не утруждает себя тем, чтобы думать о перспективах на будущее. Люди продолжают плыть, он сталкивается с их странными проявлениями. Это касается и быта, и привычек, и восприятия чувств, как своих, так и чужих. Но романы Мураками тем и прелестны, что любая странность, которая любым другим человеком была бы названа недостатком, таковой не кажется. В его книгах трудно встретить осуждение, и любой другой окрас. Но здесь вы всегда найдёте персонажей из другого мира, которые справляются с тяжёлыми обстоятельствами так, как умеют. И почти всегда это будет сделано со вкусом, благодаря музыке, чаще джазу и классике, благодаря чуткости и робости самих героев. Они разрешают читателю и самому быть уязвимым, не ставя знак равенства между слабостью и хрупкостью. Несмотря на меланхолию и инертность, вопреки чудовищным внешним обстоятельствам, в конце «Норвежского леса» все остаются в праве лелеять надежду на свет, как персонажи, так и читатели. И даже если этот свет не будет найден, тот, кому эта книга адресована, почти всегда получит дозу терапевтического действия. Уже после прочтения можно заниматься содержательной деконструкцией, пытаться уловить осуждение инфантилизма и нерешительности, но эссенция «Норвежского леса», его суть, в содержании в последнюю очередь. Если и можно соотнести этот роман с другим искусством, то это с музыкой, и он также репитативен, как и песни, которые мы слушаем снова и снова, на разных этапах своей жизни. Куда ни езжай, разницы никакой. Хоть здесь сиди, хоть уедь куда. Во всем мире всё одно и то же. Мне тоже в жизни, бывает, страшно становится. А как иначе? Но только я этого за аксиому принять не могу. Я иду, пока идётся, используя сто процентов моих сил. Беру, что хочу, чего не хочу, не беру. Это и называется жить. Застряну где-то — тогда ещё раз подумаю. Общество с неравными возможностями, с другой стороны, это общество, где ты можешь проявить свои способности.