dk cine

В романе «Норвеский лес» Наоко и Ватанабэ тяжело переживают уход из жизни своего друга Кидзуки, которого сам Ватанабэ описывает как очень чуткого человека, без которого он и Наоко, возможно, не стали бы друзьями. После смерти Кидзуки, Ватанабэ рефлексирует, слушает джаз и коротает время в студенческом общежитии. Вскоре после смерти Кидзуки Наоко, чувствуя ментальную усталость, ложится в изолированную лечебницу «Амире». Её наставницей там становится Мидори, женщина средних лет, с которой позднее знакомится и сам Ватанабэ. Время в романе вязкое, почти замершее, то ли из-за восприятия мира Ватанабэ, которое рисует автор, то ли из-за беды, которая приключилась с персонажем, как бы заморозив его изнутри. Пребывание в его внутреннем мире подобно блужданию по туманным углам сознания, в котором большинство образов размыты, и так и остаются на дистанции от читателя. Лишь только музыка и чужие касания делают размытый мир чуть более ясным. И то ли заторможенность — черта характера персонажа, то ли элемент высказывания автора — понять трудно. Будто сам читатель волен сделать выбор: он может плыть вместе с героем, а может включиться и пытаться распознать в тексте рычаги, помогающие этот туман рассеять. Ватанабэ остаётся инертным почти всё время. Он вступает в отношения, толком не разобравшись в собственных чувствах, праздно проводит время с персонажем по имени Нагасава, о котором отнюдь не высокого мнения, но сказать об этом будто не находится подходящего момента. Он не понимает, как реагировать, когда исчезает Наоко. Его собственные чувства доходят до него с большой задержкой. В какой-то момент Мидори становится для Ватанабэ кем-то вроде наставника, которая в разговорах становится его собственным отражением и объясняет, что с ним происходит. Роль девушки-наставника для Мураками — частый ход, едва ли не визитная карточка. И прелесть этих персонажей в том, что именно в них проявляется сам автор, как бы выдающий свою магистральную мысль, и читатель имеет возможность ненадолго вынырнуть из книжного гипноза, наконец посмотреть на героев на дистанции. Ватанабэ лишён приоритетов, он не знает, чего ждать от жизни, а после смерти Кидзуки и вовсе не утруждает себя тем, чтобы думать о перспективах на будущее. Люди продолжают плыть, он сталкивается с их странными проявлениями. Это касается и быта, и привычек, и восприятия чувств, как своих, так и чужих. Но романы Мураками тем и прелестны, что любая странность, которая любым другим человеком была бы названа недостатком, таковой не кажется. В его книгах трудно встретить осуждение, и любой другой окрас. Но здесь вы всегда найдёте персонажей из другого мира, которые справляются с тяжёлыми обстоятельствами так, как умеют. И почти всегда это будет сделано со вкусом, благодаря музыке, чаще джазу и классике, благодаря чуткости и робости самих героев. Они разрешают читателю и самому быть уязвимым, не ставя знак равенства между слабостью и хрупкостью. Несмотря на меланхолию и инертность, вопреки чудовищным внешним обстоятельствам, в конце «Норвежского леса» все остаются в праве лелеять надежду на свет, как персонажи, так и читатели. И даже если этот свет не будет найден, тот, кому эта книга адресована, почти всегда получит дозу терапевтического действия. Уже после прочтения можно заниматься содержательной деконструкцией, пытаться уловить осуждение инфантилизма и нерешительности, но эссенция «Норвежского леса», его суть, в содержании в последнюю очередь. Если и можно соотнести этот роман с другим искусством, то это с музыкой, и он также репитативен, как и песни, которые мы слушаем снова и снова, на разных этапах своей жизни. Куда ни езжай, разницы никакой. Хоть здесь сиди, хоть уедь куда. Во всем мире всё одно и то же. Мне тоже в жизни, бывает, страшно становится. А как иначе? Но только я этого за аксиому принять не могу. Я иду, пока идётся, используя сто процентов моих сил. Беру, что хочу, чего не хочу, не беру. Это и называется жить. Застряну где-то — тогда ещё раз подумаю. Общество с неравными возможностями, с другой стороны, это общество, где ты можешь проявить свои способности.

Важно не то, кто победил, а кто и что выиграл. Лев Рубинштейн, «Знаки внимания»

Культ победы, как и любой культ, вреден и опасен. Но дело-то в том, что оно только на этом культе и держится. “Победа” – это ключевое слово в той этической системе, которую исповедует наша власть и идейно обслуживающий ее персонал. Без “побед” им никак. “Победителей не судят”. “Победитель получает все”. “Историю пишут победители”. Эти звонкие, соблазнительные и при этом глубоко архаичные формулы звучат в контексте реалий и ценностей современного мира мало того что не очень уместно, но и просто аморально. А у нас – в самый раз.

Хочется сказать что-то особенное в адрес пожилых людей. Просто наблюдать за ними — это уже подарок. Бывает ворчливый и недовольный старик, с особенно озлобленным, или, скорее, обиженным взглядом. Долго на него не посмотришь, но пока смотришь и пытаешься понять, чем же он так недоволен (помимо того, что ему просто тяжело физически), каждая его черта, каждая морщинка, отдающая историей и однажды случившимся преодолением, приобретают особую ценность, и ты чувствуешь глубокое уважение. И в целом, в этой внешней пожитости весь накопленный жизненный опыт начинает мерцать из-под кожного покрова букетом незаметных мазков, отчего кажется, что жизненная сила в пожилом человеке торжествует. Конечно, есть старики некрасивые. В них чаще всего сквозит обида и жалость к себе. Они транслируют ощущение, что никто так не мучился за жизнь как они, и вообще ты им должен. Чаще всего, такие ментальные надстройки только и приводят к странным повадкам, типа ворчливости, криков, злого взгляда. Таким старикам сочувствовать сложнее, наблюдать за ними тяжелее, так как они приобретают некую карикатурность, хочется сказать себе, мол вот, очередной злой дед. Но есть старички особого духовного качества. Ко мне недавно подошла женщина в метро, я очень долго на неё смотрел перед этим. Мне показалось тогда, что она была очень ухоженной, на ней был нежный, неброский макияж, и я подумал о том, как много сил у неё могло уйти на создание своего образа. Но поднять руку с камерой так и не осмеливался. Она увидела, сама подошла и встала перед камерой, стала позировать. И столько в ней была внутреннего достоинства, и спокойствия, и столько глубокой, искренней благодарности пронзило в тот момент, что я ношу это чувство в себе вот уже несколько дней. И мир благодаря ей стал чуточку лучше и светлее. Когда видишь таких людей, то кажется, что жизнь и любовь к ней восторжествовали, несмотря на все невзгоды и ограничения. Когда сталкиваешься с подобным, то можно найти красоту и при наблюдении на дистанции, и вблизи, потому что дело будет уже далеко не в чертах внешности.

Вокруг меня один за другим умирали нынешние и бывшие друзья и приятели. Будто кукурузное поле в засуху. Мне - 28. Товарищи мои — примерно того же возраста. 27, 28, 29... Совсем неподходящий возраст для смерти. Поэт умирает в 21, революционер и рокер - в 24. Большинство из нас предполагало: перевали этот рубеж, и дальше все пойдет своим чередом. Мы уже преодолели поворот невезения, миновали мрачный и сырой тоннель, и теперь достаточно следовать к цели по прямой шестиполосной магистрали (даже если этого не хочется). Мы постриглись, мы начали бриться по утрам. Мы уже не поэты, не революционеры и не рокеры. Мы прекратили спать пьяными в телефонных будках, перестали съедать пакет вишни в вагоне метро, слушать в четыре утра на полной громкости пластинки «Дорз». Мы по знакомству купили страховку, стали выпивать в гостиничных барах, собирать счета от дантиста для компенсаций за лечение. «Трагедия на шахте в Нью-Йорке», Харуки Мураками

В стрельбе из лука самое классное, это промежуток, когда ты отпустил тетиву, и ещё не успел сфокусироваться на мишени, чтобы попытаться понять, куда ты попал. Ты отпускаешь тетиву, и в течение секунды в твою сознание врывается сразу несколько дополняющих друг друга звуков. Когда стрела вонзается в щит, тебе даже кажется, что по характеру звука ты можешь определить, куда именно попал. Но всё это — иллюзии, порождённые рефлекторно. Потом наступает момент, когда тебе нужно пройти до щита, чтобы вынуть стрелы. Скорее всего, до определённого расстояния ты их не видишь. Идёшь, идёшь, рисунок постепенно вырисовывается. У щита осознаёшь сумму и, направляясь обратно, вспоминаешь все те мельчайшие движения мускулов, которые привели к попаданию в десятку или повлекли за собой промах, чтобы не повторить. Потом всё начинается заново, с дыхания. И так много серий подряд. Это очень стильный вид спорта, но фотографировать его тяжело. Все перечисленные компоненты уловимы, но мерцают в людях куда менее явно, чем на, например футболе. Это куда более личный и медитативный процесс. И фазы, на которые эта медитация разбита, лучше ложатся на жизненный путь в качестве сравнения, нежели длительность футбольного матча. Потому что выдавая серию за серией изо дня в день, ты обретаешь не количество очков или медалей, а ряд качеств, необходимых для мирного существования своего внутреннего «я». 17 лет назад меня беспокоили только очки и соперничество со старшеклассниками. Спустя пару лет не интересовало вообще ничего. Жизнь привела сюда в третий раз. Надеюсь, в этот раз я был более терпелив и уважителен. Человек — мыслящее существо, но вершин он достигает, если не рассчитывает и не размышляет. После многолетних упражнений, направленных на освобождение от своей самости, нужно снова достичь «детскости». Если это удалось, человек и думает, и не думает. Он думает, как дождь, падающий с неба; он думает, как волны, носящиеся по морю; он думает, как звезды, освещающие ночное небо, как листья, которые распускаются под теплым весенним ветром. На самом деле это он сам и дождь, и море, и звезды, и лист. Ойген Херригель, «Дзэн в искусстве стрельбы из лука»

В каком-то смысле мы слишком строги к себе, — замечает он, — потому что в обоих наших случаях мы добровольно подвергаем себя тому, что другие назвали бы поражением. А это, на мой взгляд, требует определенной доли мужества. Салли Руни, «Интермеццо»

Осенью прошла лаборатория «Письмо об искусстве», совместный проект библиотеки имени Маяковского и «Третьего места». Фёдор Найдёнышев и Катерина Таракина отправились вместе с нами в небольшое путешествие, в котором мы познакомились с Юлией Страйстой-Бурлак и Ксенией Подлипенцевой и Максимиллианом Неаполитанским. Иногда медленно, иногда спешно мы говорили об истории искусства и эссеистике, о живописи в частности, делились личным опытом. Заходили на междисциплинарные территории и хвалили Сонтаг. Всё закончилось итоговыми текстами, у которых были определённые рамки. Ещё никогда не приходилось так много и кропотливо взаимодействовать с кем-то в рамках работы над небольшим текстом. И он сильно видоизменился за время работы. Конкретно мой — про Филонова и его «Пир королей». Друг уже оставил комментарий, что ничего не понятно, но уверен, что если приложить небольшое усилие, то и для неискушённого читателя этот текст может стать скорее мостиком к искусству, нежели чем-то отталкивающим. И инструментом для того, чтобы не проводить время перед картинами впустую. Сейчас, например, в Михайловском замке выставка «В зеркале судьбы. Русский исторический портрет». Я там ходил и просто втыкал. Не в последнюю очередь из-за огромного объёма. Но после лаборатории хотя бы ясно, как это всё осмыслить и зачем туда идти во второй раз, например. С какими инструментами наготове. Чтобы не просто ляпнуть, что я там был, и ощутить ложную причастность к интеллигенции, а действительно продуктивно провести время. Эта очень крутая история случилась по большей мере из-за энтузиазма отдельных лиц, за что им огромное спасибо. Для примера: лаборатория закончилась в конце ноября, тексты мы дали в начале декабря, а выложили их только сейчас. Какой объём работы остался за пределами взгляда трудно представить. Подытожить бы хотелось мыслью об огромной доле везения, что такие вспышки вообще образуются в культурном поле, позволяют людям обретать друг друга и вместе прокладывать дорогу через искусство к собственным чувствам и в обратном направлении.

Есть любовь, которой мы жалкие рабы – других или своих же собственных эмоций или того, что мы считаем своими собственными эмоциями. Любовь, в которой мы лжем самим себе. А есть любовь, на которую способна классическая душа. Любовь, которой можно любить, не проходя адский цикл погони за обладанием предметом любви. То есть любить вещь саму по себе, зная, что невозможно ею обладать. Одновременно это есть и спасение от смерти, потому что, как говорил Пруст, «именно привязанность к предмету влечет за собой гибель собственника». Того, кто привязан к предмету Мераб Мамардашвили