Post #3834

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) — Осталось ещё 9 звёзд, — стоя на стуле на балконе и рассматривая утреннее небо над Бордо, констатирует Яков. Голуби слетаются на его голос, они здесь со времён Авзония приучены, как и все патриции, к трибунам. Яков передаёт полномочия мне: — О-о, твои питомцы подзавтрикать слетелись. И, в халате человека-паука, с величием Папы Римского, покидает балкон. Удаляется умыться, позавтракать и идти в школу. Мы идем — как два утёса, обтекаемые потоками шевалье на самокатах и велосипедах. На 0 этаже балкона социальной многоэтажки висит, как содранная шкура, огромный леопардовый принт. Из открытых балконных дверей и пальмы в кадке доносится запах совсем не французского завтрака — жизнеутверждающий аромат жареного мяса с луком. Видать, ночная охота прошла удачно. У школьных ворот учеников встречает персонал, облепленный вопрошающими мамашами разных национальностей, как рой ос. — Бонжур, — говорит им Яков. И пока ему не ответят на его «бонжур», он звучит всё громче. Так, что даже из соседнего дома отвечают: — Бонжур! И когда, высовывая голову через родительниц, метресс отвечает ему: — Бонжур, Якооов! — он, удовлетворённый политесом, исчезает под аркой. И уже оттуда я слышу: — Не скучай, папа! Что я и пытаюсь делать. Наши бордосские трамваи могут доставить куда угодно. Если смотреть из них в окно, то увидишь, что трамвай давно идёт не по рельсам, а прогуливает нас по лужайке. А если вслушаться в звуки, издаваемые пассажирами, то полное ощущение, что мы катаемся вокруг Вавилонской башни. Сквозь всхлипывание, окающей на верхневолжский лад женщины за моей спиной, слышу растяжное: — Маму в Ереване обняла, разрыдались. Может, я её не увижу. Да? Да?.. Она уже вечером из Москвы домой поедет... И — всхлипы. Вместо утешения соседка начинает рыдать. Я выхожу на Мериадек, даже не пытаюсь разглядеть плачущих в обнимку во французском трамвае. Просто нет смысла — все плачущие женщины из России здесь одинаковые. Одноногий голубь, наверное, за то, что я его с утра покормил хлебом из кукурузной муки, встречает меня у входа в Мериадек. И бесцеремонно, шкандыляя и подпрыгивая, кивком головы зовёт за собой. Скрывается за стеклянной дверью — с таким видом, как будто у него есть деньги всё там скупить. Мы с ним расходимся: мне ехать дальше, тут только пересадка. Голубь, наверняка, расстроится, что я потерялся, но ничего — пусть учит русский язык. Я же ему утром говорил, что еду к Петренкам в Мериньяк, помочь затащить дубовый шкаф на третий этаж. На третий этаж этот шкаф мы вталкиваем по узкой лестнице втроём. Как и полагается у христиан, у нас есть и четвёртый — он руководитель. Это Давид, больше похожий на Голиафа. Он живёт тут 20 лет, он интеллигентный и образованный грузин. Давид тоже пытается помочь не только своим интеллектом, но у него поломана правая кисть и левая ключица. Он отзывчивый — от этого страдает. Все эти увечья он получил, пытаясь образумить пятерых непристойно ведущих себя в публичном месте марокканцев. — Если ты приехал в мой страна, я, как гражданин, почему терпеть твоё: «а-а-а, молится маршрутка»? Может, ты ещё «Владимирский централ» мне тут будешь... а-а-а, молиться? И зачем ты, как пещерный человек, свой женщина лицо закрываешь? Совсем грустно, когда женщина лицо закрываешь. В последнем я особенно с Давидом согласен. Ну и, наверняка, спрошу утром у голубя — а крылья у него случайно не были поломаны? Кто их знает, этих сарацинов. Возвращаюсь домой в час пик, жители Бордо возвращаются с работы домой. Над молчаливой массой людей на остановке колоколом звучит голос мериадекского попрошайки: — Месьееее, мадааааамммм! На бетонной скамейке, занимая её почти всю, сидит цыганка, вокруг неё баулы с добычей. Она яростно откусывает багет, крошки вместе со слюной разлетаются по сторонам. Голуби, как истребители, атакуют и перехватывают их на лету. Пилотируемых групп слетается всё больше, даже аппетит и пулемётная частота работы её челюстей не удовлетворяют потребностей птиц. И они тоже скандалят и бьются об скалы из пассажиров, извлекая из них — Кыш, блядина! — голос Родины.