Post #3838

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) Не доходя квартал до сутолки на рю Сант-Катрин, короткая, а главное — безлюдная улочка сокращает путь до Гранд Опера Бордо. В тишине геометрических выемок в домах, спиной к Гаронне, сидят бомжи. Матрас, дерюжки, сумки, спящая собака на коврике у посудины для подаяний — интерьер бездомных и странствующих философов Бордо. Пальцы перебирают кнопки I-Phone Apple так же нервно, как пальцы впавшего в блуд монаха теребят чётки. Как обычные люди воскрешают в памяти прожитые годы, кто злопамятней — тот и дни. Вручную, без всякой механизации и уж тем более роботизации процесса. Мои пальцы останавливаются на 10 ноября. Ну да, День советской милиции. Я бы с удовольствием поздравил с этим праздником инспектора по делам несовершеннолетних Кривошапову, у которой я стоял на учёте в детской комнате милиции. Вслушайтесь — уже только название пронизано заботой советской власти о подрастающем поколении, о детях: детская комната милиции. Ещё хуторского участкового Мишку Ермилова, царствие ему небесное, — их всего таких в мире было два участковых: он и Аниськин. Когда я уже служил в армии, и мне было уже девятнадцать лет, умер Леонид Ильич Брежнев. Тоже, по меркам СССР, неплохой человек, наверное, самый некровожадный из всех, кто руководил и Россией, и СССР. И та же Афганская война — по сравнению с нынешней войной с Украиной — всего лишь бытовая поножовщина в коммунальной квартире. Голова Санны от скульптора Хауме Пленса на Пляс дё ля Комеди подводит меня к мысли, что всё-таки незаслуженно Леониду Ильичу в России нет памятников. Лидерам по пролитой российской кровушке — как поганок после грибного дождя, а вот Брежневу — я о таком не слышал. Будь моя воля, я бы в России такую голову поставил Леониду Ильичу. Время стариться не умеет, как вода в речке Тишанке, разделившей хутор Медведев на две половины. Как и меня — моя эмиграция. Можно об этом не думать, чтобы не сойти с ума и не состариться раньше времени. Но всё же, как ни крути, оставленная в степи отделённая часть — больше, и невольно к ней поворачиваешься своей левой стороной. Это всё про этот день на моей памяти, а вот про 10 ноября 1910 года я знаю от Тамары Ивановны, учительницы литературы. Женщина она была одинокая и потому, наверное, очень горевала, что Лев Николаевич Толстой в пять утра ушёл из своего дома в Ясной Поляне. Показывала его фотографию с котомкой — и плакала. И слёзы были размером с янтарный кулон на её коричневой водолазке. Мне было неловко: экое дело — в пять утра ушёл из дома. У нас на хуторе к этому времени, каждый день, с тринадцати лет до пенсии, в мороз, вьюгу, дождь, грязь, жару — тётя Рая Суслова и сотня таких же женщин дойку (на каждую по двадцать коров руками) заканчивали. Да и вид у Льва Николаевича получше, чем у хуторских скотников. Хотя про них тоже писали газеты, ну, например, районная газета Колос. Литературный диалог, к сожалению короткий, был даже на ногах у пастуха Серёги Стича. На подъёме правой ступни, торчащей из стремени, которую он демонстрировал дояркам — «А вы куда?». И на левой, которую он молча демонстрировал исключительно парторгу совхоза Полбицыну в ответ на глупейший в среде животноводов вопрос: «Почему пьяный?» — «А вас ебёт?» По моему глубокому убеждению — ценителя русской словесности, — именно с этими словами Лев Николаевич и расстался на крыльце с Софьей Андреевной в свои восемьдесят два года. Кстати, Софье Андреевне тоже нет памятника.