Post #114

Борис Пастернак, “Доктор Живаго” (М.: Эксмо, 2004 г.) В поезде дочитал, наконец, “Живаго”, которого не мог одолеть с февраля. Этот год вообще похож на поле, усыпанное камнями и ДЖ - один из них. Мучительная, неряшливая, грубо сшитая, какая-то нечистая в моральном плане книга. Забалтывающая, многословная ложь, апология человеческой слабости, пропетая в бреду. Разбирать неудачность этого романа можно в нескольких планах, но в комнатах так натоплено и тесно, что сам теряешь голову. Начнем с того, что все персонажи ДЖ, плохо прописанные и обрисованные так мягко, будто их контуры промакивали губкой, это сам автор. Его голосом тут разговаривают (точнее - вещают) все без исключения. Диалоги Юрия Андреевича с Ларой неотличимы от его разговоров со Стрельниковым и вообще - за всех тут поёт туго взведенный механический соловей, забросивший голову за спину, закативший глаза и оглушенный собственными трелями. Вываливает на читателя своих героев БП так, как это делал Толстой в “Войне и мире” (замах автора и его намерения тут очевидны), но у Толстого герои, очерченные впроброс одной-двумя строками - это живые люди, и мир их живой, а БП набивает в тусклую комнату безликих кадавров. Сквозь толкотню первых страниц удается протиснуться с трудом. Кажется, будто тебе в лицо вытрясли свернутый в трубку ковёр, а там - целая жизнь, многолетнее перекрестное опыление, душное бытие. Особенно доставляет отношение автора к персонажам-детям. Как их описывать, БП явно не понимает, отчего все они без исключения выглядят капризными идиотиками, независимо от возраста. Капризничающий Шурочка, Катенька, возникающая из ниоткуда, из пустого места, ошарашивающая своим появлением: откуда ты, дитя? Чем ты живешь? Любишь ли ты свою маму? С кем тебя оставляли Лара и доктор, когда уходили на службу? Живаго движется страстями, которые автор принимает за духовные, но это похождения плоти, а не духа. Слабость своего героя БП даже не оправдывает, она для него естественна - он, дескать, фантазер и мечтатель. Как доктор превращается в мыслителя и поэта, автора самодельных натурфилософских книжек - энигма, тайна. Напыщенность автора (если вы когда-нибудь слышали аудиозапись БП, то не можете не помнить этой самовлюбленной кокетливой интонации) заставляет его героев исходить чудовищно перегруженными конструкциями. “Величие и вековечность минуты потрясли его и не давали опомниться”. Не мог опомниться и я. Попускает БП лишь на описаниях природы, тут руки поэта вдохновенны и привычны к ремеслу. Лучшие фрагменты книги - это волшебная ночь в Мелюзееве, где “всё кругом бродило, росло и всходило на волшебных дорожках существования”, описания лесов и залитых синим снегом оврагов, всё, где нет людей и необходимости их выдумывать. Накидывает описаний БП знатно, а его вокабуляр - чуть ли не самый обширный у советских писателей середины ХХ века. Доктор, особенно в последней трети книги, бесконечно плачет, как внутри, так и вовне. “Не сам он, а что-то более общее, чем он сам, рыдало и плакало в нем нежными и светлыми, светящимися в темноте как фосфор, слезами”. У Пастернака отчетливо женская душа, и проявится полностью она в сцене, которой я коснусь ниже. Сцены с Ларой почти всегда неприятны и их нечистота подчеркивается обстоятельствами, в которых они разворачиваются: крысиный содом в полузаброшенном доме, жирноватая лохань, которую не удается отмыть в ходе уборки, распаренные руки, все эти халаты с кистями. Это не просто “земной уют”, это тяжесть материального мира, почти мещанского, поверх которого трепещет нарисованное, как в бутафорском очаге, пламя. продолжение