книжечки мои любимые

Николай Байтов, “Зверь дышит”(М.: Новое литературное обозрение, 2014 г.) Не знаю, правильную ли я книгу выбрал для захода в автора, чьих вещей ранее не читал. Байтов - это же восемь Битовых, так выходит? За восемь Битовых, то есть, дают одного Байтова, так что ли получается? Оке, нареку себя Килобайтовым! Но шутки (шубки) в сторону. “Зверь дышит” перегаром немолодого книжника, заснувшего над тетрадью с описанием жизни кротов и истребления лосей при Анне Иоанновне. Новеллы в книжке делятся на три типа: псевдонаучные трактаты, бытовой диариум, в котором богемные персоны не прячутся под псевдонимами и хорошо знакомы каждому тусовавшемуся на вернисажах в Зверевском центре, и однострочные озарения, зачем-то слепленные в огромные этанольные айсберги, без разбивки, единым массивом, в котором палиндромы прослоены смешными потерявшимися строфами, заготовки - секундными мыслями, эфемеридами полусна и полуяви. А, забыл, есть еще нейтральные описания похода за грибами, отличный рассказ “Мерц” про мертвого художника, которого донимает рассказами о своей жизни случайный попутчик в поезде, а также пиздострадания, распаленная нижняя чакра, ад, ужас, самомассаж уда. Но, как уже было сказано выше - все это пережито умным человеком, посему - изящно сформулировано и, время от времени, интригует. “Зверь дышит” - это расслабившийся Гачев (или попустившийся Соснора), который отвлекся, чтобы почесать спину, и пружина, которую он втискивал в деревянный короб, вырвалась обратно, по пути разбросав лежащую в ящике ветошь. Всё это летит, читатель, прямо в твое лицо, да так споро, что уклониться не получится: тебя обчихали, и обкашляли, и осыпали табачным пеплом, но попутно снабдили энциклопедическими выкладками, между делом чему-то научили, и даже засунули в уши десяток отличных смешных стихотворений, тоже не успевших развернуться из четверостиший в полноценный текст. Книга заготовок имеет, мне мнится, все же нарочитую неряшливость. “Так задумано”, а не “так получилось”. Встык я начал читать “Любовь Муры”, и вот входить в НБ, видимо, имело смысл именно с нее, ибо это полная противоположность “Зверю” - восхитительно цельный текст, стилизованный под эпистолярии середины 1930-х с немыслимым погружением, невероятным, таким, будто мурины письма Байтов не сочинил сам, а купил одним пакетом на измайловской барахолке. Дочитаю - напишу подробнее, а вот пока байтовский стишок, говорящий о том, что автор, в которого я собирался войти, мне всё же не дался, ибо стишок этот великолепный (а Никита Прокопьев, спевший этот текст 13 лет назад, спел его плохо), хотя тоже напоминает заломы на лице человека, выпившего не одну бутылочку крепкого и заснувшего лицом в не до конца сожженом муравейнике: Отойди от костра, отойди от костра, отойди от костра, отойди от костра, отойди от костра. Никогда, никуда, никуда не уйдешь от тайги, одинокой тайги без конца, без конца, без конца. От холодной воды отодвинь, отодвинь огоньки, отодвинь огоньки, огоньки, огоньки от винта и туман, и туман в одинокую даль отгони, где знакомая гарь на ветру не видна, не видна, где воняет собачья тропа и соболья листва, и сорочья кедровка воняет, и волчья луна, и воняет фанера гитары в объедках костра, и консервная стонет струна... и туда, и туда, и туда, и туда, и туда отойди, отвали, отдуплись наконец и концерт оторви от творца. Вот конверты твои, вот и версии, вот и твои имена, иногда номера, иногда адреса.

Владимир Набоков, “Строгие суждения”(М.: КоЛибри, 2018 г.) Набоков крайне редко отвечал на вопросы интервьюера устно, повторяя, что он “мыслит как гений, пишет как выдающийся писатель и говорит как ребёнок”. Базовая задача ВН в интервью - не повторяться. Пластинку он не включает ни разу - нигде и никогда, строго следя за тем, чтобы белье всегда было свежим, ответы - остроумными, остроумность - парадоксальной. Писатели, оттачивающие стиль, рано или поздно начинают напоминать нейронку, обученную на собственном творчестве. ВН не исключение, но эту LLM пока не изобрели, мощностей не хватает. Gemma 3 27b такую вариативность не потянет, слишком мелка алмазная крошка, слишком велик ее разброс. Набоков - зеркальный коридор с выходом в хрустальный сад, где каждое отражение - индивидуально. Всех своих критиков ВН предвидел и уничтожал еще до момента появления, поэтому и нам входить в сверкающие чертоги с ведерком упреков не с руки. Хотя похохотать мы можем и из сеней, глядя как кувыркается и куражится барин-супергерой, миметик, то отращивающий антрацитовые иглы, то теряющий облик, становящийся облаком подсушенной пыли. Верткость этого персонажа, изощренный полиморфизм пестуются столь усердно, что становятся его отличительной чертой. Перед нами представитель редчайшего вида, главные качества которого - непредсказуемость, неугадываемость, неповторимость. Упрекнуть ВН не в чем, но и не согласиться с упрекающими мастера в бездушности тоже сложно. Но это не бездушность. Если раскачаете свой словарный запас, найдете более точные дефиниции. Я бы сравнил ощущение от прозы ВН с утомлением от совершенства. Словно под куполом цирка свивается в кольца виртуоз-гимнаст и вы потеряли счет его кабриолям и каскадам. Машина удивлений действительно выкачивает воздух из пространства, в котором работает. ВН - это бог, расширивший себя до границ объема, бог впечатляющий, но не бесконечный. Иногда, чтобы произвести впечатление человека, ВН нисходит до понятных человеку форм, начинает, например, докучливо править коллег-энтомологов или курощать бывших друзей, посмевших увидеть в его саду что-то помимо авторских отражений. Возвращаться в этот сад, заглянув в него хоть раз, будете и вы, ибо где еще вам заточат рецепторы с таким мастерством, где еще среди воя псов вы услышите шелест тончайших крыльев, когда еще придется отдохнуть на берегу ручья, дарующего не забвение, а совсем наоборот - возвращающего память. В рамках виртуозной симуляции, конечно, но из легальных препаратов - этот лучший, других пока не синтезировали.

начало На деле же в героях не полыхает ничего, только вибрирует какая-то слоновья страдающая плоть, слепая жажда. Наверное, не стоило до ДЖ читать мемуары Ивинской, но если вы их прочли, то с восприятием образа Лары у вас проблем не будет. Я южанин, к женщинам в наших краях отношение специфическое, мы как хищные мотыльки летим на всё яркое, но вот таких как Лара тут сторонятся - они из другой вселенной. Возьми такую случайно за руку и она моментально втащит тебе в голову набитый бархотками платяной шкаф. Может быть, с высоты своего четырехметрового роста Пастернак других женщин - тонких, лёгких - и не замечал. Ну что ж, бывает и так. Самая мучительная сцена в романе - встреча Юрия Андреевича со Стрельниковым в зауральской избушке. Появление мужа Лары угадывается за страницу, но вот того, что будет дальше, никак не ожидаешь. ЮА и Стрельников наперебой вспоминают Лару и возгонка становится столь интенсивной, что в какой-то момент они берутся за руки. Тут мне стало страшно, но БП остановился и греха не случилось. Анима автора в этом эпизоде распоясалась, эротическая исповедальность скользит на грани патологии, вызывая оторопь, как если бы в одном помещении с тобой вдруг принялся раздеваться не самый молодой и не самый опрятный человек, а дверь в ваше купе перекосило и заклинило, так что не сбежать. В романе нет цельности, это грубо скроенная проза, где герои появляются из ниоткуда и в любом месте, лишь стоит их призвать. Так, деятельным призраком выходит из пустоты брат доктора Евграф Живаго - для того, чтобы привести дела покойного в норму и взять под опеку пятого ребенка Юрия Андреевича. Довесок с историей дочери ЮА и Лары Танечки Безотчеевой-Безочередной, оторванной от родовой истории как язык профессора из страшной новеллы Боулза от своего носителя, страшен не меньше - это почти “Доктор Гарин”. Тут тебе и загрызенный супостатом в погребе сухоногий Петенька, и смерть самого супостата, распятого красными на рельсах. Так же иммерсивен проход доктора через мертвое, кишащее расплодившимися мышами поле. Но это лишь красные пятна на внутренней стороне век, издержки образности, выступивший на лбу больного холодный пот. Экранизаций ДЖ я пока не смотрел, но примерно представляю, как выведен в них адвокат Комаровский, злодей и почти демон, рушащий судьбы героев не раз, и не два. Битвы ему никто не даёт, напротив, в руки зла свою любовь Живаго вверяет почти с облегчением. Теперь ничто не сможет остановить ни фосфорических слёз, ни умаления. Жизнь наконец-то начинает катиться под откос и уже второй конкубинат с дочкой дворника Живаго встречает с блаженной покорностью. Судить доктора, когда сам живешь почти так же, нельзя, но “Живаго” всё же стоит признать неудачей. Да, это большой русский неудачный роман, подкисшее тесто, так и не ставшее румяным караваем. Представляю, как двойственность и аморфность, неопределенность главного героя бесили розовых хрущевских подсвинков. Вся эта зыбкость и влажность, духовная робость воспринималась ими как проявление недостойной слабости. Текст, наверное, казался им чем-то вроде антивещества, отсюда и ярость нападок. Касаться прозы поэтов как жанра я не буду, пусть на несчастном Филострате катается, звеня мошной, ничего не понимающий в Вагинове Секисов. Мои суждения о “Живаго” глупы не в меньшей степени, поскольку, как и многие из нас, я чувствую то, что не могу выразить с той же многословной опоясывающей точностью, как автор “Живаго”. Стихи Юрия Андреевича в приложении, кстати, замечательные, м.б. лучшее из того, что написал БП. “И здоровьем пышут зубья вил”. Аж под ребрами засвербело. Итога не будет. Книгу я прочитал и не осуждаю. Желаю всем прожить жизнь осознанно и без вранья самому себе. И если встретите доктора - передайте ему эти пожелания.

Борис Пастернак, “Доктор Живаго” (М.: Эксмо, 2004 г.) В поезде дочитал, наконец, “Живаго”, которого не мог одолеть с февраля. Этот год вообще похож на поле, усыпанное камнями и ДЖ - один из них. Мучительная, неряшливая, грубо сшитая, какая-то нечистая в моральном плане книга. Забалтывающая, многословная ложь, апология человеческой слабости, пропетая в бреду. Разбирать неудачность этого романа можно в нескольких планах, но в комнатах так натоплено и тесно, что сам теряешь голову. Начнем с того, что все персонажи ДЖ, плохо прописанные и обрисованные так мягко, будто их контуры промакивали губкой, это сам автор. Его голосом тут разговаривают (точнее - вещают) все без исключения. Диалоги Юрия Андреевича с Ларой неотличимы от его разговоров со Стрельниковым и вообще - за всех тут поёт туго взведенный механический соловей, забросивший голову за спину, закативший глаза и оглушенный собственными трелями. Вываливает на читателя своих героев БП так, как это делал Толстой в “Войне и мире” (замах автора и его намерения тут очевидны), но у Толстого герои, очерченные впроброс одной-двумя строками - это живые люди, и мир их живой, а БП набивает в тусклую комнату безликих кадавров. Сквозь толкотню первых страниц удается протиснуться с трудом. Кажется, будто тебе в лицо вытрясли свернутый в трубку ковёр, а там - целая жизнь, многолетнее перекрестное опыление, душное бытие. Особенно доставляет отношение автора к персонажам-детям. Как их описывать, БП явно не понимает, отчего все они без исключения выглядят капризными идиотиками, независимо от возраста. Капризничающий Шурочка, Катенька, возникающая из ниоткуда, из пустого места, ошарашивающая своим появлением: откуда ты, дитя? Чем ты живешь? Любишь ли ты свою маму? С кем тебя оставляли Лара и доктор, когда уходили на службу? Живаго движется страстями, которые автор принимает за духовные, но это похождения плоти, а не духа. Слабость своего героя БП даже не оправдывает, она для него естественна - он, дескать, фантазер и мечтатель. Как доктор превращается в мыслителя и поэта, автора самодельных натурфилософских книжек - энигма, тайна. Напыщенность автора (если вы когда-нибудь слышали аудиозапись БП, то не можете не помнить этой самовлюбленной кокетливой интонации) заставляет его героев исходить чудовищно перегруженными конструкциями. “Величие и вековечность минуты потрясли его и не давали опомниться”. Не мог опомниться и я. Попускает БП лишь на описаниях природы, тут руки поэта вдохновенны и привычны к ремеслу. Лучшие фрагменты книги - это волшебная ночь в Мелюзееве, где “всё кругом бродило, росло и всходило на волшебных дорожках существования”, описания лесов и залитых синим снегом оврагов, всё, где нет людей и необходимости их выдумывать. Накидывает описаний БП знатно, а его вокабуляр - чуть ли не самый обширный у советских писателей середины ХХ века. Доктор, особенно в последней трети книги, бесконечно плачет, как внутри, так и вовне. “Не сам он, а что-то более общее, чем он сам, рыдало и плакало в нем нежными и светлыми, светящимися в темноте как фосфор, слезами”. У Пастернака отчетливо женская душа, и проявится полностью она в сцене, которой я коснусь ниже. Сцены с Ларой почти всегда неприятны и их нечистота подчеркивается обстоятельствами, в которых они разворачиваются: крысиный содом в полузаброшенном доме, жирноватая лохань, которую не удается отмыть в ходе уборки, распаренные руки, все эти халаты с кистями. Это не просто “земной уют”, это тяжесть материального мира, почти мещанского, поверх которого трепещет нарисованное, как в бутафорском очаге, пламя. продолжение

Павел Селуков, “Пограничник”(М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2026 г.) О Селукове до “Пограничника” я ничего не знал. В киндле лежат два его ранних сборника, но у них довольно вычурные названия, так что я остерегался их открывать. Месяц назад я разучился читать, частично из-за ведения этого блога (необходимость публично отчитываться отравляет радость чтения. Но кто наложил на меня эту ответственность? Только я сам и моё анонимное тщеславие), частично из-за плохих книг, прочитанных встык. Я сделал несколько заходов (Бейкер, Дебор, Ленг, Набоков), но чтение шло через силу. Селуков же оказался настолько нагл, что забил во мне критика ногами с первых страниц, оставив только читателя. Пермский “Шантарам”, отрицающий какую бы то ни было дистанцию между автором и его героем, захватил меня нещадно и, хотя ничего нового в “Пограничнике” я вроде бы и не нашёл, увлёк так, как и должна увлекать книга. Главный герой рассказывает историю своей жизни будто из кабинета следователя или из спикерской на собрании АН. Картины этой жизни лишены поучительности и в целом укладываются в тренд: “страшные 90-е”: драки, увечья, насилие, алкоголь, вещества и убийства. Одно из них герой совершает сам и не несёт наказания. Этот момент пускает по тексту некую рябь: что же мы в итоге читаем, автофикшн или стилизацию? Этот вопрос читатель будет задавать себе еще не один раз. Жизнь, которую описывает Селуков, имеет запах сырой стекловаты и он физически ощутим даже сейчас. Из-за романтической влюбленности главный герой начинает читать книги, и эта трансперсональная интервенция, никак внешне не влияющая на бытование автора (он продолжает ломать носы соперникам и грабить квартиры одноклассников), всё же подтачивает границы живущего “по-людски” мира. Тут читатель ждет нравственного перерождения героя, но его не случается. ГГ так и остается лишённой рефлексии мразью, несмотря на расшатанные Достоевским и Эдичкой качели, амплитуда которых разносит его от христианской секты до подвальных стриптиз-баров и обратно. Ох уж эти книжечки, что вы творите!? Пишет Селуков при этом зло и нагло. Я уже устал проклинать тут выпускников райтинг-курсов и их однотипные, как хрущевки поздних серий, поделия, но здесь случай совершенно иной. Несмотря на то, что новизны в тесте ПС - чуть больше ноля, это крепкая, увлекательная книга, вцепившаяся вам в воротник как злыдень в подворотне. “Пограничника” я прочел за день, и это чувство, “надо догнаться чем-нибудь похожим”, говорит о многом. После Секисова, например, хочется лишь долго, почти бесконечно, чистить зубы перед зеркалом, утирая слёзы с уставших глаз, а тут я полез в статью на вики, потом полистал селуковский fb, и все никак не мог понять этой осатанелой откровенности, будто тебе исповедуется чувак, мощно употребивший непосредственно перед исповедью. Сил у него много, гораздо больше, чем у тебя, и эта химическая ярость покаяния пригвождает тебя к стулу, так что остается только откидываться на спинку, чтобы тебе в лицо не попала пена с губ грешника. Из fb автора следует, что живет он абсолютно так же, как описывает в “Пограничнике”. После мартовских законов обложки его книг придется обклеить предупреждающими стикерами полностью, но и это вряд ли поможет, из магазинов они пропадут. Еще раз скажу: все, о чем пишет ПС, мы читали уже не раз - и в переводах, и на языке родных осин. Но писатель - это прежде всего интонация, и с ней у ПС всё в порядке, не придерешься. Внутренних демонов на наших глазах он не победил, “процесс идет”. Но и мы - не судьи с вопросами, а только свидетели.

Анна Шипилова, “Скоро Москва”(М., Альпина нон-фикшн, 2024 г.) Сермяжная бессмысленная проза, апеллирующая к сердцу, но написанная холодными руками. Персонажей много и все они страдают от собственной заданности: иной судьбы у них быть не может, автор не вытянет. Вообще, выпускников райтер-курсов можно вычислить по некоей мыльности картинки: это мир условностей, но не милых допущений, а сглаженной детализации. Все персонажи Шипиловой - это двумерные картинки, плоские, не имеющие оборотной стороны, как сейчас принято в дневных сериалах по НТВ. Мир в "Москве" тупиковый, вроде локальной плацкарты, выставленной в изолированном павильоне. Это женский вагон, мужчины в нём ходят на четвереньках и машут низкополигональными хвостами. Вглядываться сквозь оконное стекло в микрокосм абортов, увечий и травм долго не получится, да и не надо. Прочёл первые несколько новелл - считай, что прочёл всю книгу. Её герои несколько смещены по временной шкале и действие большинства рассказов происходит во времена, когда кнопочные телефоны едва начали мутацию, обрастая ик-портами и цветными экранами. Шипилова тогда, наверное, читала журналы Cool и Bravo, формировавшие рамки нового непонятного мира, который в итоге стал похож на гроб или студию с аналогичным метражом. И жить невыносимо и вернуться назад нельзя. Мир без любви называется адом, в нем так горько и безотрадно. Свободы выбора героини книги лишены, ведь в аду, как известно души обречены бестолковому движению. Но кто заставляет тебя, читатель, покупать билет на этот неувлекательный аттракцион и кружиться по кругу в сомнительном хороводе картонных мертвецов?

Двое в комнате. Я и Херцог. И советы его просты.

Антон Секисов, “Реконструкция”(СПб.: “Все свободны”, 2019 г.) Что делает читатель, когда книга ему не нравится? Если он ценит свое время, но при этом потенциально уважает автора, то отложит чтение, чтобы вернуться к нему через какое-то время. Даст, так сказать, любви второй шанс. Если книга раздражает его сильно, то захлопнет ее и швырнёт в угол. Третий вариант самый мучительный: проклиная сочинителя, он всё же дочитает книгу до последней страницы. Но что делает автор, если книга, которую он пишет, ему опротивела? Тут тоже возможны вариации. Текст можно отложить в ящик стола, оставить в виде файла в гугл-доках с пометкой “доделать”. Можно дать рукописи отстояться, переключившись на что-то другое. Можно не дописывать её вовсе, забыть. Но наш автор слишком ценит то, что уже сделал, и как Горлум ни за что не расстанется с удачным началом, будет греть эти два авторских листа на груди как подаренный матушкой образок. Начало у “Реконструкции” действительно бодрое. Несмешной стендап-комик Саша выступает в клубе, но шутит так, что в зале только тяжело вздыхают. Саша инфантилен, но социализирован, умён, но сентиментален, трезв, но в то же время всегда чуть-чуть прибухнувший. Пьет он исключительно целебную настойку, которую где-то за кадром разливает по бутылкам его бабушка. Ведьмино варево не делает шутки Саши смешнее, но подтачивает реальность, растворяя тонкую плёнку между между явью и инфернальными безднами. Из Нави в Явь затягивает суккуба - плохо прорисованную, молчаливую Майю. Всё, что происходит до её внезапного исчезновения написано вполне бодро и местами даже остроумно. Любовь, страдания, все дела. В Саше Майя выгрызает сквозящую дыру, стендапер теряет покой и ищет обольстительницу по ту и эту сторону ночи. Хорошие книги пишут себя сами. Уверен, что и “Реконструкцию” Секисов начинал сочинять, не зная, куда прорастет сюжет. А он никуда не пророс. То ли импульс был потерян, то ли автора поджимали обязательства и не было времени на обдумывание. Или и время благоволило, и позволяли условия, но иссяк живительный ручей фантазии, а зуд сочинительства, напротив, сделался нестерпимым. С момента, когда Саша попадает на реконструкторскую тусу, сочиняет на эту тему скетч, а затем его начинают преследовать мужики с бутафорскими мечами, книга срывается в глагольную логорею. Связный текст вдруг и навсегда теряет связность. Герой бежит, скачет, падает, несётся, срывается, галопирует, бежит вновь, прыгает в окна, получает в щи от рыцарей. Его преследуют великаны и гномы, властные незнакомцы нагибают неразрешимыми квестами, предают друзья, дурманят сектанты. Мир рвется от этой скачки в лоскуты, но следить за обезьяньими прыжками Саши не остаётся никаких сил. Старательно выписанный молчел на ваших глазах превращается в героя немого кино, безумного Бастера Китона, попавшего под паровоз ранних пелевинских текстов. Бабушкина настойка вызывает к жизни орущий хор давно забытых призраков. Дворяне-чернокнижники вызывают к жизни темное божество, на заброшенном заводе “Фрезер” в голос воют истрепанные низкими вибрациями пролетарии, фсбшники просят Сашу принести им черный ящик, а Саша уже на все согласен, потому что стал каучуковым плачущим супергероем. Бабушка, милая бабушка, ты спаивала меня специально! Оставшиеся две трети книги написаны парадоксально плохо: в них есть сюжет, но нет смысла, просто происходит интенсивное движение всего. В визуал движение не складывается, ибо текст становится откровенно халтурен. “Время тянулось так долго, что я многократно отжался, потом принял душ и сразу за тем - ванну”. Вы бы смогли принять душ и сразу за тем - ванну? Нет, потому что ее сперва потребовалось бы наполнить. Но у героя “Реконструкции” на это нет времени. Книга не закончится ничем. Сашина бессмысленная беготня вымотает вас как гонконгский грипп и оставит без катарсиса. Просто оборвётся. То, что вы не швырнули книгу в угол, не делает вас лучше. Вы всего лишь любите книги, и любовь эта слепа. “Секисов, четвертого шанса я тебе не дам! - возопил внутренний читатель, промакивая вспотевший лоб, - Не пиши такого больше! Мне не смешно!"

Антон Секисов, “Курорт”(М.: Альпина. Проза, 2024 г.) “Бессистемное чтение хуже, чем просто не чтение”, - пожурил меня мой редактор, но я извернулся и сказал, что читаю для удовольствия, и по страницам книг меня ведёт не тяга к саморазвитию, а жажда наслаждений. Герой относительно новой книжки Секисова, потерявший себя журналист Митя, сбежавший от неизвестно кого в условный Батуми, трудится как раз на ниве наслаждений. Он ведет аккаунты от лица онлифансовских порнозвездочек, разводит мужиков на платный допконтент и получает пачками дикпики, которые по рабочей разнарядке обязан хвалить. Толстенький, безвольный, расплывшийся как медуза на влажном песке, Митя, и до того не слишком понимавший, зачем он живёт, ныне переживает настоящий экзистенциальный кризис, только не спазматический, а растянутый вроде бесконечной зубной боли. Чужая страна, вместо друзей - какие-то этические инвалиды, моральные обрубки. Как и наш герой, такими они стали не из-за внутреннего зла, а по причине растерянности. Прежний мир рухнул, а новый, притворяющийся благополучным, зиждется на боли и ужасе, про которые лучше не думать. Влажный приморский ветерок будто подтачивает, разъедает персонажей “Курорта” изнутри и снаружи. Все они - тени в тоскливом элизиуме, потерявшие и продолжающие терять. В мелкой душе Мити размыто всё, но сломала его вовсе не жизнь в Батуми, там и без того было мелковато, тускловато, неопределенно. А теперь и вовсе никак, даже гендерная идентичность даёт течь. Секисов как канатоходец в приморском шапито ловко проходит по границе сатиры и экзистенции, и не будь этой неоднозначности (и ощутимого сочувствия к персонажам, что немаловажно), “Курорт” читался бы как ТГ-канал “Прошмандовцы русской эмиграции”. Но лица героев не превращаются в хари, они, конечно, карикатурны, но смеяться не хочется, поскольку мы не в цирке, и это не клоуны кривляются в сырых гостиничных номерах, а подгнивают деревянные садовые гномы, обманчиво казавшиеся прочными и нужными. Для сатиры тут слишком много тревожности, так что иногда Батуми начинает напоминать боулзовский Марракеш. Эпизод, когда один из клиентов “Лизы Райской” деанонит Митю и прилетает на клеёнчатых крыльях мести, Боулз бы раскатал так, что у вас бы похолодели тестикулы, но Секисов по перверсивным топям проходит, стараясь не замочить ног. И эта лёгкость в итоге подзаёбывает. “Курорту” не достаёт чего-то главного, что вытащило бы его из потешного водевиля в большую литературу. Хорошая литература - это всегда бесстрашие. Если персонаж ничему не научил своего создателя, значит он картонный, неживой. У Секисова герои овеществлены процентов на 60. Это уже не тени, пусть и набитые лобио и хинкалом, но и не до конца проявившиеся персоны, действующие всё ещё в рамках сценарных паттернов, журнальных юмористических миниатюр “Подслушано в Батуми”. Но, как писал другой автор, “пирожки были вкусными и я ни о чем не жалею”. “Курорт” читается за один вечер и вашу жажду легальных наслаждений покрывает ровно настолько, чтобы вы не испытывали тошноты. Про моральные аспекты книги мне сказать нечего. Секисова в отзывах на Лайвлибе сравнивают чуть ли не с Шевцовым и Кочетовым, но я бы делать этого не стал - и масштабы не совпадают, и особенной ярости в нем нет. Это не “Тля”, а разбавленная боржомом Тэффи, журнал Москвич Mag, в котором после репортажа, где “в маленькой белой машине едет белая болонка Шурик”, встык начинается другой, о жизни не очень счастливых, но так забавно обрисованных соотечественников. Посмеялись и забыли.

Тони Лашден, “Чорны лес”(Цифровое издательство "Папье-маше", 2023 г.) “Гони чернуху”, - сопя, говорил герою Мамонова Шлыков, персонаж популярного в начале 1990-х фильма. Гнать чернуху саксофонист отказывался и коврик не полюбил. А все потому что нельзя изгнать то, из чего ты состоишь почти полностью. Сказанное никак не относится к небольшой книжке Тони Лашден, которая мне почти понравилась. На первый взгляд, это такой корневой белорусский вирд, затягивающий как болото: в нем всё течёт и ничего не изменяется: пропадают люди, истекают сукровицей травмированные женщины, врастают в плотную приграничную полосу стремящиеся на родину релоканты (земля их принимает, но принимает как картофель на посадку, превращая в антропоморфные растения). В открывающем книгу рассказе безликие, как и всё настоящее зло, пограничники ставят штампы вместо паспорта прямо на кожу, клеймят несчастных, мотающихся туда-сюда через кордон, пока на тех в буквальном смысле живого места не окажется. Метафоры считываются легко. Собственно, автор и не пытается ничего завуалировать. “Чорны лес” - это работа с коллективным страхом, который знаком жителям союзного государства не хуже, чем нынешним нам. Подболотная, подпочвенная жизнь клубня, люди, превращенные тяжестью отеческой любви в горбунов - этот мир развернуто описал в своей сказке белорусский драматург Константин Стешик. Лашден работает практически на том же поле, но различия всё же есть, и они существенны. Стешик пишет на тонких оттенках сепии, Лашден, при всем уважении, рисует “Окна РОСТА”, только вместо гуаши использует болотную жижу. В ее новеллах сразу понятно, кто враг, так плакатно чётко очерчен его контур. Враг - это Анатолий Владимирович, ушлый военный пенсионер, приехавший в Белоруссию скупать “по бросовой цене” сельскую недвигу. Враг - это Иван Павлович, вызывающий шёпотом растущие из земли повестки. Враг - это Александр Петрович, принимающий роды у автозака. Кроме врагов, есть еще слабаки вроде несчастного Пищика, превращающегося в живое радио. Есть просто раздавленные люди, занятые государством как пустая квартира и окостеневающие на глазах, словно их полили мертвой водой из графина, оставленного на трибуне. К последним Лашден еще благосклонна, а вот покусившихся на чужое, таких как Анатолий Владимирович, ничего хорошего не ждет. Хитрый захватчик молит о помощи в овраге, полном костей, посреди пшеничного поля, “но беларуская пшеница не говорила на русском и потому никак не могла ему помочь”. На этой фразе вирд для меня кончился и началась партийная литература, так, как если бы из страшноватой сказки ты вдруг переместился на товарищеский суд. Причем обвиняемый никак не может понять, что вменяют ему в вину, так как и сам фантомен, и судьи его выдуманы. Если тебе так ненавистен язык врага, то почему ты пишешь на нем свои истории? Мне сложно дался этот текст. “Чорны лес” я прочел за несколько часов, но думать о нем не перестаю и сейчас. Это, наверное, талантливая проза, но написана она с интонацией, которую я хорошо помню. Фильм Лунгина я упомянул не случайно - Лашден “гонит чернуху”, но отравленный страхом, кричащий от боли человек, ничего другого воспроизвести не может. Не будете же вы смеяться, когда вас вдавливают лицом в землю? Тут, наверное, стоило бы поговорить о новой белорусской литературе вообще, но я, к стыду, плохо её знаю. Читал только Стешика, которого очень люблю, Замировскую, Сулиму и немного Андрея Дудко. Накидайте, пожалуйста, в комменты, на кого ещё стоит обратить внимание.

Роман Шмараков, “Овидий в изгнании”(Salamandra P.V.V., 2011 г.) Редко бросаю книги, не дочитав, но некоторые невозможно обойти и объехать, они становятся как камень на пути, а ты - богатырь, растерявший силы, повесил голову и лишь разводишь руками. Вдвойне обидно, когда книга, отравившая тебе радость чтения - не плохая, а даже вполне отличная. Более того - смешная, виртуозная, искусная, восхитительная, редкая. “Овидий в изгнании” - именно такой случай. Шмараков сочинил новые “Метаморфозы”, герои которых перенесены в наши дни. Некие Прораб и Генподрядчик спускаются на первые этажи ушедшей под землю многоэтажки. Там их встречает обладающий субъектностью домофон, власть которого так велика, что один из героев тут же аннигилируется, а второй отправляется в мир бесконечных фрактальных историй, вырастающих одна из другой, множащихся невообразимо, сменяющих друг дружку с чудовищной скоростью. Шмараков - доктор филологических наук, переводчик античных поэтов, так что строку он ведёт мастерски, не придраться. Первые страницы войдут в вас как случайно проглоченная пилюля на вечеринке. Вступит она моментально, а дальше вам останется лишь кричать: “Мутабор! Мутабор!”, потому что ножки ваши подогнутся, голова закружится, а приятели вокруг превратятся в изумрудных жаб и покрытых бериллами саламандр, и всё это закружится в дикой пляске, распадётся, расклеится, разорвётся на клочки метаморфоз и флуктуаций, разлетится по закоулочкам. Вернуться в человеческий облик так же быстро, как вы из него вышли, вам вряд ли удастся. К копчику прирастет мочалка, встреченные сантехники задумают бунт против Создателя, глаза зальются красной водичкой, а дальше подключится метасюжет, разбитый на точно такие же, как до этого, крошечные осколки, на которых вы опять оскользнетесь как на рассыпанном бисере. Наметал его автор не хуже циклона, засыпавшего Камчатку, и в какой-то момент этот бисер застрянет у вас в горле и вы начнёте задыхаться. Вместо “Бесконечной шутки” Шмараков рассказывает бесконечный анекдот, вроде тамады, забывшего про свадьбу и следящего лишь за тем, чтобы за тысячепервой ночью тут же началась тысячевторая. Сперва мне было смешно, потом смех перешел в восторженное “ого”, потом “ого” превратилось в “ох”. Я устал, в зеркальных коридорах меня замутило, я искал выход, но за каждым поворотом видел лишь противоестественный союз Саши Соколова и Яна Потоцкого, творивших непотребства в комнате, завешанной коврами с пола до потолка. “Остановите музыку!”, - молил я, но аттракцион Шмаракова так просто от сети не отключить. Силой вращения я был прижат к его борту и летящие мимо драгоценные камни исцарапали моё лицо. “Овидия” я читал больше двух недель, но одолел не больше половины. Пытка восторгом затянулась чрезмерно и стоп-слово найти мне так и не удалось, даже методом перебора. Хотя оно было на виду и раньше его часто писали на стенах в разных шрифтах и техниках. Это слово “Зачем?” Зачем меня протащили сквозь мясорубку стилистически безупречных галлюцинаций? Зачем накормили бисером, как паштетного гуся попкорном? Где я? Где мои вещи? Посмеялись и хватит, щёки устали, лапы ломит и хвост отваливается.

Людмила Дербина, “Все вещало нам грозную драму. Воспоминания о Николае Рубцове”(Вельск, 2001 г.) Воспоминания Дербиной, спутницы (пожениться они не успели) поэта Рубцова, от рук которой, по устоявшемуся мнению, он и погиб, и страшны, и поучительны одновременно. Страшны оттого, что в них безумствует алкоголь, поучительны - потому что всё в этой жизни сделано как-то криво. Сейчас созависимость, как и алкоголизм, более-менее успешно лечат. В 1970-е его вообще не считали за проблему, если уж дело совсем не подходило к краю. На страницах мемуаров у четы поэтов всегда гостит третий друг: зеленый водочный чёрт. Он гуляет за ними от Тотьмы до Вельска, куражится в Вологде, валяется в летних овсах рядом с прилегшей отдохнуть парой, едет в одной каюте на теплоходике, сидит на кухне, выглядывая из-под стола. Уловки этого беса всегда одинаковы: раздухарить, раззадорить, раскатать душу как безразмерный блин, поскакать по холмам задремавшей отчизны, а потом отнять всё разом, оставив только лютую беспричинную злость, ревность, отчаяние той степени, когда хоть в петлю. Одно за другим идут мистические видения: в черном небе загорается световой экран, на стене библиотеки светится несмываемый крест, в дверь стучат каменные гости. Между видениями творится бытовой безвыходный расколбас: Рубцов бьет Дербину чем попало, калечится, распарывая артерии, сам, устраивает безобразные сцены ревности, выходит с бидоном за молоком, а возвращается с бухлишком итд. Кто был, тот знает, как говорится. Пьет ли с ним Дербина? Об этом она умалчивает, но ответ очевиден: в трезвом виде поддерживать такой деструкт, а тем более добровольно оставаться в нём, невозможно. В трезвом уме так люди не живут. Даже поэты. 19 января 1971 года, ровно 55 лет назад, чернота сгущается до непроглядности, в которой, в пылу пьяной домашней драки, Рубцов погибает. Дербина отсидела шесть лет из восьми, так как суд посчитал ее виновной в смерти поэта. Сама она уверена, что Рубцова погубил сердечный приступ. Настоящий виновник не назван, хотя очевиден. От книги осталось мучительнейшее ощущение, будто и сам бухал все эти 12 новогодних праздных дней. Поэты - страшные существа, в своей бытовой ипостаси хуже игуан, не справляющиеся с обязанностями человека нисколько, словно взяли поносить этот костюм на выходные - от пятницы до понедельника. Если уж они собираются в пару, то впору бить тревогу. “Двое змей сплелись в клубок, получился колобок”, как справедливо заметил когда-то мой дорогой друг. А если уж вокруг расплескалась синева, то иного исхода и быть не может. А поэт Рубцов - прекраснейший, надбитый алкоголем как хрустальная рюмка, но настоящий. Пусть вас не смущает свист и гик почвенников и деревенщиков, взваливших его тщедушное тело на свой щит. Нет тут никакого Мартынова и нет никакого Дантеса. Бросайте бухать.