Post #798

Я больше не верю в театр. Театр сотрясает воздух. Два — а иногда и четыре — часа с антрактом. Всё живое в нём существует ровно столько, сколько длится спектакль. Потом — тишина. Даже если он мощный, даже если попадёт в кого-то — он умирает сразу, как гаснет свет фонарей и включается мёртвый свет дежурки. Как будто ничего и не было. Его невозможно зафиксировать, сохранить, повторить. Все попытки отснять спектакль — отчаянная попытка оставить хотя бы посмертную маску: вот он был, но его больше нет. А в это время ракеты падают на жилые дома. Маленькие дроны превращают здания в пепел. Всё, что создавалось ради смысла, уничтожается мгновенно. Чей-то ребёнок, погибший под грудой бетона, имел смысл только для тех, кто теперь будет выть от потери единственного смысла своей жизни. Там, где прошёл огонь, больше ничего не растёт. Там, где театр создаёт иллюзию, дрон оставляет только пепел. Брехт предложил театр без эмоций — театр, который думает. Театр, который дистанцирует. Немецкий театр пошёл за ним. Сегодня он настолько политизирован, что его порой невозможно смотреть — только слушать. Вместо опыта — смыслы-тезисы. Вместо эмоций — морзянка лозунгов. И пока одни вслушиваются в эти сигналы умных и образованных людей, взявших на себя право транслировать смыслы, другие бессмысленно отдают голоса за AfD. Мир всё равно закончится. Для кого-то раньше, для кого-то позже. В отсутствии всякого смысла я продолжаю создавать миры на сцене только для того, чтобы разрушать их. Отключить свет. Включить дежурку. Сказать: «Вот и всё. Занавес». Это жестокое упражнение — но, возможно, единственный доступный способ выживания. Я работаю, потому что иначе сойду с ума. Да, это эгоистично — предлагать 600 зрителям купить билет, чтобы посмотреть, как я проживаю собственный страх перед катастрофой. Но чтобы не быть только эгоистом, я вкладываю в это больше. Я собираю новый мир. Придумываю его законы. Заставляю поверить в его реальность. А потом разрушаю. Чтобы вместе прожить катастрофу. Ещё раз. И ещё. До тех пор, пока в этом разрушении не родится что-то новое — или всё окончательно не рассыплется в небытие.