Post #801

«У меня часто чувство удовлетворённости или неудовлетворённости репетицией связано с тем, сколько я говорил. Если я много говорил — значит, плохо, значит, я словами прикрывал собственное незнание того, чего я хочу в данной сцене. Чем глубже режиссёр видит сцену, спектакль, образ, характер, чем точнее чувствует ритм и ощущает всю пластическую сторону будущего спектакля, тем меньше слов ему требуется. Минимум слов — это должно стать для нас законом», — писал Товстоногов. Я снова перечитываю его книгу — потому что готовлю новый курс, посвящённый работе с актёром. И каждый раз, перечитывая, всё больше понимаю, насколько точно эта формула работает. Действительно: чем слабее режиссёр понимает, что происходит в сцене, тем больше слов. И наоборот — чем яснее замысел, чем точнее он слышит внутреннюю логику происходящего, тем короче фразы и тем меньше их нужно. Слово тогда звучит весомо. Осмысленно. Не для того, чтобы заполнить паузу, а чтобы направить. Мой учитель — Леонид Ефимович Хейфец — умел говорить с актёром предельно точно. Его задачи были короткими, конкретными и прицельными. Он всегда давал три вещи: событие («что случилось?»), действие («что ты теперь делаешь?») и чётко обострённые предлагаемые обстоятельства. Они не оставляли актёра равнодушным. Они работали с чувствами персонажа и пробивались напрямую к сердцу. Он говорил немного, но каждое его слово попадало точно в цель. Чаще всего режиссёр говорит много от неготовности к репетиции. Потому что не разобрался сам. Потому что не может точно сформулировать, где сцена, в чём её пульс. Он размышляет вслух, надеясь, что мысль прояснится по ходу обсуждения. Но размышления отнимают время. А время — главный ресурс репетиции. И если его тратить на бесконечные объяснения, паузы и разговоры ни о чём — спектакль распадается ещё до того, как начнёт собираться.