Post #562

Ко дню памяти предков | о трансгенерационной травме В День Победы мы вспоминаем героев и тех, кто положил жизни за Родину. Моя бабушка по папе, Балыкова Ксения Николаевна, была тружеником тыла и жила на Алтае, на войне у нее погиб жених. Бабушка мамы, Кривцова Анна Ивановна, попала в сталинские лагеря, и так же трудилась на благо Родины в одном из дальневосточных подразделений ГУЛАГа. Прадедушка по папе, Балыков Яков Акимович, был плотником и строил мосты и переправы на фронте. Судьбы многих других я не знаю. Во всем этом празднике так много противоречивых эмоций. Гордость за народ и собственных предков. Горечь от безумных потерь и жестоких мер руководства. Потери Советского союза в Великой Отечественной войне по приблизительным данным равны 27 миллионам человек, считая военных и мирных жителей. Вспоминая о войне и героях, хочется сказать и о репрессированных гражданах СССР, — это более 4 миллионов осужденных и 1 миллиона расстрелянных в период с 1930 до 1953. Как эти события влияют на предков? Вы когда-нибудь ловили себя на иррациональной тревоге, которая не имеет отношения к реальной ситуации? На ощущении, что мир затаил угрозу и любое проявление себя — даже успех — опасно? На необъяснимом стыде? Или, напротив, на эмоциональной холодности, которую вы не можете преодолеть? Вполне возможно, что эти состояния не принадлежат вам. Они могут быть отголосками страданий ваших предков — тех, кто пережил голод, войну, лагеря или расстрелы. В психологии и нейробиологии это явление называют трансгенерационной (межпоколенческой) травмой: передачей психологических и даже биологических следов тяжелого опыта от поколения к поколению, минуя прямое воспоминание о событии. Механизм такой передачи сложен и включает в себя как минимум два уровня. Первый — психосоциальный: родитель с нелеченной травмой (или тот, кто вырос у такого родителя) невольно транслирует детям свои страхи, запреты и модели поведения через стиль воспитания, интонации, молчание или, наоборот, гиперопеку. Второй уровень — эпигенетический. Исследования на примере переживших Холокост, а позже и блокадников Ленинграда, показали: экстремальный стресс способен вызывать химические изменения в работе генов (метилирование ДНК), которые, не меняя саму последовательность генома, делают потомков более чувствительными к стрессу или, наоборот, аномально «замороженными». Эти метки могут наследоваться. Так у внуков и правнуков появляется предрасположенность к тревожным и посттравматическим расстройствам без всякого личного травматического опыта. В истории СССР было два мощнейших травмирующих слоя, затронувших почти каждую семью. Первый — Великая Отечественная война. Война породила феномен «застывшей психики»: миллионы вернувшихся ветеранов страдали от нераспознанного ПТСР — кошмаров, вспышек гнева, эмоционального онемения. Их дети росли в атмосфере, где нельзя было «ныть», где проявление слабости было грехом, а любая радость казалась неуместной на фоне пережитого. Это сформировало целые поколения с алекситимией (неспособностью распознавать и выражать свои чувства) и выученной беспомощностью. Второй слой — травма репрессий. По разным оценкам, в 1930–1950-е годы было репрессировано от 5,5 до 7 миллионов человек (расстрелы, лагеря, ссылки). Однако качественно она отличается от военной. Если война могла быть героизирована, то репрессии — это травма позора и тотальной небезопасности. Арестовать могли любого за слово, донос соседа или просто «неправильную» биографию. Семьи «врагов народа» оказывались в социальной изоляции, теряли работу, жилье, право на упоминание. Возникала культура выживания, основанная на трех правилах: не высовывайся, никому не верь, молчи о прошлом. Эти правила передавались вербально и невербально десятилетиями после смерти Сталина. 9 Мая — день, когда мы чтим подвиг и память предков. Вспоминая, я чувствую не только гордость, но и страх, боль и стыд, —то, о чем говорить не принято. И все это —наша история, которая продолжает жить внутри и сейчас. На фото я и моя бабушка, у нас с ней полностью одинаковые имена.