Post #1705

Бег солнца по краю поля Когда мы говорим про твои ноги, ты щуришься. Это непроизвольное. Ты не знаешь или только догадываешься о степени моей осведомленности. Я же знаю о тебе все. В восточную кампанию направленным на стену плотины взрывом тебе оторвало ноги. Лейб-медики решили тебя спасти, хотя шансы кололился 40 на 60. Первые шаги дались тебе удивительно легко. Первые ноги отлили из жидкого хрусталя, вместе гравитационного яблока поместив внутрь гранатовый сок. Фантазия ли хирурга, воля стеклодува, но первый дни ты ходила на бутылках. Кто велел поменять эти восхитительные сосуды на дерево? Я помню наше первое соитие. Иначе не скажешь: пьяная в горький дым, он пропитал твою кожу, я чувствовал, что пробираюсь сквозь тебя, иду через лес, ты одурающе очеловелась. Ты сжала меня лакированными бедрами. Я повис над твоим лоном, отбросил руки, как крылья или фалды фрака. Пальцы нащупали разведенные позади щетинистые щиколотки. Ай! Это не жесткие волоски. Из твоих ног торчала стружка. Я занозился о тебя и в тот же миг отдал семя бездне. Тогда-то ты и задымилась. Я говорил с тобой во сне. Днем мы не виделись неделями. Но в сны ко мне ты исправно приходила. Хотя двигаться, на деле, не могла. Когда мы встретились, я возмутился: «Что это? Ноги? Почему они теплые? И вовсе это не ты!» Тебя подменили. Я точно знаю, ведь я помню твой запах, когда ты приходила во сне, я преотлично его распробовал. Потом оказалось, что я немного не рассчитал. Швы воспалились, плоть не прижилась, и ноги тебе отрезали чуть выше, чем до происшествия. Ну, ладно! Заметно выше. Ты лежала без сознания, разбросав по мокрому ложу из шинелей огненные свои волосы, фельдшер с двумя сосульками усов дергал тебя за руку, всхлипывал, делал искусственное дыхание, но тут не справился бы сам Саваоф — вдохнуть что-либо в уснувшую твою грудную клетку было невозможно. Фельдшер поскользнулся и упал рядом с тобой, отвалился навзничь и лежал желтым лицом в сиреневое закатное небо, перечеркнутое горелой готической башней. Фельдшер смотрел на скелет костела, с обугленных балок и нервюр молча следили за ним тощие, ветер носил их как золу, вороны. Фельдшер моргнул. Миг обжег его негативом. Миг — и вороны стали белыми. Миг — и сознание подтащило на веревке уверенность, что так было всегда. Фельдшер икнул. Стеклянные шары, что грузилами стягивали сеть по углам, негромко звякнули. Фельдшер вяло сопротивлялся. Стать объектом охоты, привлечь тех, с той стороны — вот что ему удалось. Вороны сорвались с ключиц и ребер костела, слепящими белыми стежками прошили фельдшера и забились, зароились в его опрозрачнейвшем нутре. Тебя же они не тронули, в брезгливости своей обстреляв пометом по контуру, точно меловой чертой. Третьи ноги были из чугуна. Как занесло тебя в эту дымную зимнюю глубинку? Ты забыла. Мастер был стар, из впадин на лице его и шее росли хвощи и черные бородавки, артрит согнул ноги и руки паучьим манером. Мастер курил известь и пел густым тенором. Ты лежала на верстаке, мастер приспособил для этих нужд громадный кульман, заменив чертежную поверхность, сплошным агатовым экраном. Ты не спала. Разучилась. Дни хрустели снегом за окном, ночи гудели поездами на станции, пес скулил, пока мастер не впустил его, бедолага заполз под лавку и пропал там. Солнце. Ты не видела его тысячу дней. Лето. Ты похоронила его в сердце. И это бдение, без смены дня и ночи, без разговоров, под бесконечное пение мастера свели тебя с ума. Ты представила себя пропавшей царевной.