Post #1706

Вот вас ведут в подвал, ты тянешься к юнкеру, он был мил к тебе, приносил чай, его бледные щеки покрывались румянцем смущения, когда он смотрел на тебя, а теперь он отворачивается, ты тянешься без мольбы на прощение, просто тебе нужно его тепло, два грамма, кожа к коже, последний миг, взаимность, признание, но юнкер отдергивает себя, будто вырывает из той реальности, где всех вас гонят в подвал, отца и маменьку, Равеню и Глотика, даже доктора Боткира, он в ночном, ты видишь, вокруг его глаз залегли круглые, глубоко въевшиеся в кожу, тени — доктор погружался в Эйдос, даже теперь спасал людей, вас спасал, краснобокая вы плесень, ты не выдерживаешь и выплевываешь все в это в юнкера, и слова твои, обученные, годами настоянные во французском савате, сшибают его с ног, юнкер летит кубарем, палас, что прежде смирно лежал себе, пеленает его и сдергивает на пол еще двоих душегубов — нет сомнения, ничего доброго в подвали они с вами делать не намеревались, точно опомнившись, отец принимает стойку и возвещает царский указ, и Россь слышит, Россь грохочет, отдаваясь во всех уголках и захолустьях, и распоследний чужак в странно пределах слышит приказ последнего царя, мышцы отца наливаются силой, распирая спальный его костюм, маменька распахивает крылья, школа рязанского журавля, эй, дурошлепы, зазевались Равеню и Глотик, но ты с ними, ты с ними, вы образуете боевую призму, и тут на стук ваш и грохот, и прочие приготовления, с подвала, с коридора и просто отовсюду, как тараканы, что заполонили Отечество, лишили вас сил, обрекли на позорную казнь — ты уверена, ничем иным подвал закончиться не мог — замыкают вас в комнате юнкера и просторабочие, краснобокие и замазанные, только нынче вы готовы. В образовавшейся тишине они шумно дышат. Доктор Боткир обводит всех пронзительным взглядом, достает черные рыбьи очки — Эйдос выжигает глаза — и спрашивает: «Ну-с, господа, приступим?» Ты кричишь. Мастер вдел тебя в чугунные ноги, постановил тебя, как статую, раздернул шторы, приглашая утро ворваться в обескровленное твое тело. И ты захлебнулась этой чистотой и отчаянием. Ведь чугун был отлит единым куском, без сочленений и надежды на движение. С евреем вышло вовсе неладно. Он сопротивлялся, но трехгранные штыки и непреклонность герра майора произвели должное впечатление. Каморка еврея под мостом пропахла унынием, радикулитные свечи жирно чадили, трупик крысы, распятой на крохотном верстаке, ссохся до куколки, того и гляди, вылупится из нее нечто. Тебя принесли на носилках, роскошный плащ графа скрывал твое тело, подставляя взглядам лишь восковое, обтянутое свадебным шёлком лицо и расколотое солнце прически. Герр майор стукнул тростью об пол, еврей уронил взгляд и плечи, так и стояли друг напротив друга, пока один из солдат не ударил еврея по щеке, голова мотнулась, солдат отвесил еще удар, еще, слюна или зубы, яркие в полутьме подвала плевки света высекали эти удары, и, точно отвечая, пошла звонить, отвешивать поклоны колокольня. Еврей упал на колено. Ты остро вздохнула, точно вскрикнула. Герр майор прикурил и тут же затушил сигарету о трупик крысы. Тот расползся, завонял, и вся каморка еврея разом прогоркла, отчаяние свернулось молоком, створожилось бедой, набрякло. Солдаты срывали со стен карты и гобелены, с них перхотью сыпались сцены охоты и свежевания оленя. Один из солдат торжествующе закричал: на стене под картиной со спящим человеком — внимательный взгляд опознал бы в спящем еврея, тот же локоть, тот уже узкий серп плеши, та же косорукая поза, те же сапоги, но увлеченные находкой солдаты перекликались как грачи — на стене были процарапаны верные буквы, и эти глупцы решили, что смогут своею рукой повторить бессмертное деяние и наделить глину жизнью. Еврей едва заметно коснулся твоей руки своею птичьей лапой. Ты вздрогнула. Он начертил тебе на ладони один лишь символ. Ты распахнула глаза и сердце. В этот миг клепсидра перевернулась, и запорный механизм выбил фанерный клин из паза, выдвинул засов и намертво заклинил его зубьями четырех шестерен. Еврей упал на спину и жирно улыбнулся алыми зубами. Так сгнила эпоха.