Post #1714

Меж поражений и побед Протянула ведьма когтистую лапищу к сиротке и говорит голосом-трещиной: «А если дам я тебе новую руку?» Разрыдалась сиротка, пустой рукав к себе прижала: «Зачем так зло шутите, бабушка?» Ведьма выпрямилась, и каждый сустав в ее спине стрелял, как юнкер в строй у кирпичной стены, и стала ростом под самый потолок, тень ведьмы накрыла сиротку, и та съежилась еще сильней, тень не сулила ничего хорошего, но ведьма воскликнула: «Не знаю я шуток, а руку тебе дам, хочешь того или нет». С этими словами распахнула ведьма шкаф у самого потолка, и полетели оттуда мотки пряжи, что светилась в полутьме ведьминого жилища, книги, что били страницами, как птицы, и опустились на пол мягко, токовали оттуда, ножницы и иглы, но утянуло их к зеркалу, где и легли они бок о бок в большую резную шкатулку, только нож с фигурной рукоятью остался торчком, будто подсматривал, наконец, вытащила ведьма сверток, и тянул он за собой шлейф из пыли, точно был свадебным платьем да только мертвым. «Вот, — сказала ведьма, склонилась над свертком, глаза ее полыхали огнем, а из ушей поднимались тонкие светящиеся завитки, похожие на рожки сказочных оленей, — надень и стань целой». Лежала перед сироткой рука, точеная из желтой кости, украшенная сотней рун и знаков, собранная на червленое серебро, простая и изящная, с пальцами настоящей принцессы. «Что вы, — всхлипнула сиротка, — такая рука впору...» Но договорить не сумела, накрыла ведьма рот ей клеткой безобразной ладони, и услышала сиротка, как стонет кровь в жилах ведьмы, кричит, пощады просит. «Тебе, — постановила ведьма, веское было ее слово, легло, как сургучная печать на королевский указ, — тебе эту руку носить положено. Ты ее хозяйка». Не посмела возражать сиротка, сама подняла руку, оказалась она ледяной и тяжелой, сама приставила к обрубку, сама положенные слова прошептала. Приросла рука, раскрыла пальцы, как птиц на волю выпустила, а после принялась порядок наводить: расчесалась набело, и стала сиротка золота волосами, очистила лицо от сажи и простодушия, подрезала веки, подвела губы. Плакала сиротка от боли, а ведьма стонала от зависти, сучьями пальцев своих стригла жадно, но приблизиться не смела. «Нынче же, — молвила ведьма, лицо кривила, ревновала, но слова положенные цедила исправно, — пора тебе к людям выйти и речь держать». «Что вы, бабушка, — хотела сиротка испугаться, да рука ей не дала, горло сжала и пальцем на нем, точно на свирели, заиграла, — Истину говоришь, мудрая женщина. Посиди-ка здесь. Подожди, пока мне понадобишься». Заперла сиротка ведьму в чулане, в задней комнате башни, оставила скрежетать зубами меж гобеленов, книг на мертвых языках и поломанных метел. А сама к народу вышла. Тем более, на площади перед башней стояла тьма и еще три тысячи, волновалось людское море, тут и там ярилось и пенилось, тут и там бунтовало и смирялось. «Ты еще кто такая?» — спросила сиротку надменная женщина в белом платье, что стояла на парапете, вознесенная над толпой. На голове женщины сияла корона. Сиротка видела, что светится она не сама, а лишь питается от кишки, протянутой внутри волос женщины. Полную ее руку, воздетую над людьми, покрывали коросты и пигментные пятна, их безуспешно маскировали слои белил, дряблая и слабая, рука дрожала, но хитроумный механизм удерживал ее вертикально вверх. Корсет женщины трещал от любого движения, а сама она бешено потела. «Чего застыла? — в шипении женщины сиротка узнала голос мачехи, ну, да ту солдаты растоптали, а толпа на подметках по закоулкам разнесла, — а ну, пошла отсюда!» Но сиротка не пошла. Рука ее вцепилась в парапет и еще выше женщины в короне над человеческой кашей вознесла. Окатило сиротку лавой. Бешенство в глазах женщины засахарилось, черная смола на губах треснула, крикнула женщина, но рука сиротки легко нашла ее горло и вырвала из него говорильную серебряную трубку. «Ваша мать? — бешено крикнула сиротка, рука давила ей на грудь, и крик шел оттуда, как вой народный. — Так и жрите ее!»