Post #1734

Черный милиционер Боялись его, жуть! Черный милиционер караулил в тени огромного бака, батя говорил, в Перестройку утопили в нем бандитов, поэтому бак стоял пустой, мы с пацанами лазали внутрь, но ни скелетов, ни пистолетов не нашли. Черный милиционер прятался, на солнце от его формы поднимались струйки пара, точно он натянул ее сразу после стирки, еще мокрую. Мы спотыкались о него каждый день, шли из школы, пинали мешки со сменкой, смеялись третьеклашным своим приколам и видели его. Черный милиционер курил, и рот его наливался огнем, мы подсматривали краем глаза, щеки светились изнутри. Черный милиционер подзывал нас пальцем, мы подходили. Мы входили в царство тени и подпадали под ее власть. Черный милиционер говорил одно и то же, каждый раз: «Откройте-ка рты, враг не дремлет, вдруг вы бритву там спрятали?» Легенда о банде Турканчика, которые таскали во рту половинку бритвенного лезвия, была тем летом очень популярной. Черный милиционер доставал фонарик, щелкал переключателем, фонарь светил тускло, милиционер тряс им, чтобы батарейки поженились, как следует. Потом светил в наши открытые рты, вертел наши третьеклашные головенки. Отпускал. Черный милиционер не умел скрывать раздражение. «Щенки, — шипел он, — ищите предателей. Они рядом. Я чую». Мы отступали назад, выскакивали под солнце, и весь это ритуал переставал иметь силу, осыпался. Мы убегали по домам. Назавтра все повторялось. Однажды я увидал его на детской площадке. Черный милиционер сидел, оседлав борт песочницы, загребал ногой, обутой в домашний тапок. Вдали от бака, в дурацком кителе, драном под мышками, был он совсем другим. Не черным. Голова его была как яйцо, голубые глаза навыкате смотрели с разных сторон этого яйца, а с губы свисала слюна. «Больной!» — обрадовался я и швырнул в него песком, остальные малыши в песочнице увидели это и тоже принялись кидать в него комками мокрого песка. Потом какой-то карапуз подтопал и ударил его совком по руке. Милиционер заревел, басовито и горестно, попытался подняться, но короткие неловкие ножки не держали его рыхлое тело. «Больной, больной! — ликовал я. — Дебил!» И на это слово к песочнице подскочили, переваливаясь с боку на бок, бабуськи, одна выкатила мне затрещину, от которой мир брякнулся наземь и гремел почище кремлевских курантов. «Нельзя так говорить! — шепотом проклинали они меня, стояли кругом, одна прижимала меня к земле, две других обнимали ложного милиционера, на груди его звякали значки, нацепил их будто ордена, глаза его слезились, он хватал воздух, точно тот пытался от него улететь и лопотал-лопотал-лопотал что-то, а я извивался под бабкиной твердой рукой и шептал, отплевывался песком, вспомнил то самое, верное слово: «Даун! Даун! Даун!» Меня подняли, отряхнули, я стоял перед строем старух, как на расстреле, меня отчитывали, буднично и строго, вколачивали без злобы, но накрепко: «Он как взрослый, только маленький. Не понимает. А ты ругаешь. Он безвредный, добрый даже. А ты кричишь. Не надо. Не делай так». Я обещал. И не сдержал слова. Мы шли той же улицей. Черный милиционер поджидал нас в тени бака. Не доходя десятка шагов, мы полезли в мешки со сменкой. Я припас картоху, Сёма два яйца, Нинка держала свеклу, отвела далеко руку, намеревалась метнуть ее, точно гранату. «Эй, больной, — начал я, примеряясь, — форма у тебя ненастоящая». «Ты не милиционер», — продолжил Сёма. «А дурак», — добила Нинка и швырнула свеклу. Промазала, конечно. Черный милиционер взревел. Он рычал и прыгал, бессильный вырваться из тени бака. Глаза его полыхали двумя рассерженными катафотами. Он лупил фонариком по металлической стенке бака, и фонарик высекал длинные снопы искр. Он скрипел и причитал. Я не мог разобрать слов, но от жути у меня свело живот. «Пойдемте отсюда», — показывая храбрость, которой вовсе не чуял, сказал я и попятился. Домой мы шли по другой улице. Следующим летом мы впятером пошли в кино, к нашей компании примазались мальчишки из Ленинграда, Толик и Антоха, их родителей эвакуировали полгода назад, так они тут и остались. Наскребли почти рубль, на билеты не хватало гривенника.