Post #1755

Конкурс чтецов - Евлашкин, - класс не перестал шептаться, шорох совместных голосов, похожий на звуки поля под ветром, огромный у них был класс, человек восемьдесят, на чтение давали бывший спортивный зал, теперь здесь хранили шины, и вот иногда собирали детей от трёх до пятнадцати, учили читать, какой учили - бились над невозможной, иссушивающей книжной корью, все верили, что получится. Не получалось. Они забыли буквы. - Да, Нина Николаевна, - поднялся с пола Сеня Евлашкин, одуванчик с огромными ушами. Выставил книгу перед собой как щит. Или как парус? Нина Николаевна смотрела мягко, Сеня Евлашкин хорошо изучил ее взгляды, но сейчас она готовилась сказать, что-то важное, прицеливалась. - Пойдёшь в Дом читать? - тишина легла на зал слоями, накрыла его волной. - Если мама... - Мама согласна. - Пойду, - не сумел, дрогнул, сказал, глотая слёзы. Как же так, мама? Как же так. Но согласился. - Пойду. В Доме не пахло. Сеня так много слышал о запахе, так готовился к нему, дышал ртом, морщился заранее, а здесь ничего. Космос. Нина Николаевна держалась за Сенино плечо, волоклась следом, тяжело шаркая и кашляя. Больно ей было в Доме, шла, продираясь сквозь воздух. - Перед ними, - подтолкнула Сеню и сползла на пол, сказала оттуда, как из-под воды, - Встань. Перед. Ними. Сенечка. Они сидели полукругом. Шесть морщинистых мумий. Выдыхали пыль, она золотисто кружилась в конусе света настольной лампы, которая до пояса освещала Сеню. Он сглотнул, с хрустом скомкал бумагу, которую дала грустная женщина из районо, настолько туго перетянутая ремнём, что была похожа на осу. Уронил бумажный ком под ноги и вдруг резко пнул его под кресло одной из мумий. - Я - русский солдат, - начал Сеня неожиданно густо, поставил тишину на колени и задушил ее, - я умирал на Кавказе и под Сталинградом, я воевал в Финляндии и с японцами, я падал и вставал, я трусил и сбегал, я кричал, когда не было сил и плакал от счастья. Я воевал за тебя, неблагодарная мать, бросивший меня отец, я защищал тебя, ненавидел твоих врагов, я предавал. Предавал тебя на словах, когда меня пытали и ссылали в лагеря. Ты ссылала. Я оставался верным и получал ордена. Я швырял флаги на Параде Победы. Я воевал за Власова. Я желал тебе счастья! От крика Сени Евлашкина лопнули плафоны и битое стекло повисло в воздухе, как застывшие слёзы. - Я - русский писатель, белая кость, преемник Пушкина, враг низости и безвкусия. Я орал, разбивая руки в кровь, когда видел берег, он удалялся, нас были сотни, мы кричали, как один. Мы делали это молча, когда пароход уносил нас от тебя. Прочь. Я никогда не оставлял тебя, мой единственный, мой лучший, самый чудесный - русский язык. Я менял тебя на Париж и Стамбул, я учил чужое, я прорастал чужим, я делал его своим, английский, китайский, французский. Нет такого языка, который бы ни попытался я сделать своим. Но я всегда возвращался к тебе. Всегда! Сеня видел, что Нина Николаевна тонет, ее лицо ещё торчало над полом, жилы на шее напрягались, она изо всех сил хотела дышать. И он продолжил, не зная, успеет ли. - Я - русский оппозиционер. Национал предатель. Глупый идеалист. Мыслитель и ритор. Я - депутат-неудачник. Я певец потом, который собирает тридцать человек в задрипанном ДК. Я - урбанист, кому они нахрен нужны? Я - деятель современного образования, которого сажают за педофилию. Я. Я. Я. Люблю тебя, но не правительство. Я люблю тебя, но не твои границы. Я люблю тебя. Сеня перехватил шмат воздуха, и он был горелый, плотный, застревал в горле, пока Сеня его рвал, жевал, глотал, он слышал, как рокочут глотки мумий, как вибрирует в сухих иерихонских трубах их глоток неясные, первобытнее слова. Но он ещё не закончил. - Моя Родина, - начал чеканить Сеня Евлашкин, разгоняясь, как трамвай, - Советский Союз. Помойка, где я нашёл сломанный приёмник ВЭФ. Библиотека, где я прочёл Стругацких. Клуб, в котором мы занимались карате. Лыжные походы с учителем труда. Девчонка, которую я поцеловал в пятнадцать под «Руки вверх». Военкомат. Тюрьма. Сенокос. Кафедра физики. Стадион. Лаборатория. Книжный. Родина - все то, чем я горжусь, вопреки. А я горжусь вами.