Post #1762

Я вообще не помню, как это написал. Перечитал, как чужое. Как начать с непонятным человеком Я следил за тобой безнадежно. Твердая квадратная бутылка, высоко поднятый воротник, следы рвоты на ботинках. Иногда я падал в парке, это был один и тот парк с прудом в виде гнутой кочерги. Почему-то видел его сверху. И еще осень, постоянная, всесезонная, листья пожухли, но еще звенят, вода в пруду уже холодная, бомжи разломали беседку, жгли доски ночью, грелись. Ты ходила одним и тем же маршрутом: у подъезда подтягивала шнурки, звонила в домофон, проверяла, что дома никого, но не уходила, не убедившись, что никто не отзовется. Всего один раз сорвался палец, набрала соседей — не стала дожидаться ответа и сбежала. Потом пирожок — жирный коричневый «тошнотик» с повидлом. И вытереть пальцы о кору тополя, зажатого между тротуаром и дорогой. Свернуть у ТЮЗа, посидеть на чугунной ножке — все, что осталось от лавки — и оказаться в парке. Мне было тяжело, в парке нет мест, откуда за тобой удобно следить. Поэтому я сработал на опережение. Собирался с силами не меньше недели. - Позволите? — я сел напротив, прямо на гипсового льва. Голову ему отломали, я был как мерзкий нарост на благородном белом теле, но тебе понравилось. Я обо всем судил по блеску твоих глаз. Если они и врали, то задорно. - А вы не больны? — спросила ты, изучая меня. Этот насмешливый янтарный взгляд я оценил бы на «пять с мёдом». Клац. Внезапное как слайд диафильма видение: ты рвешь марки, облизываешь пальцы и ими смачиваешь клейкую сторону. - Те письма, — я сглотнул, точно решалась моя судьба, а вовсе не наоборот, — что вы отправляете каждый день. Они кому? - Сыну, — ты пожала плечами и отвернулась, чтобы не врать так отчетливо. Стала загибать пальцы, — мужу, бывшему любовнику. В моей жизни было много мужчин! — ты говорила с вызовом, но мотала головой, отрекалась. - Скоро дождь, пойдемте под крышу, — я увидел себя со стороны, взъерошенный воробей, хорошо, что обстучал ботинки, похож на алкоголика, но мирного, доцент, может быть, инженер — из тех, что бесконечно чертят и курят прямо в кабинете. Я слез со льва и подставил локоть. Ты смотрела на пруд. Единственный лебедь дрейфовал по воде, задрав голову высоко в небо. Никогда не видел, чтобы лебеди так себя вели. Шея торчала неподвижно, как древко черного копья. Лебедь почернел на наших глазах. Ужасная картина. - Идемте, — криво улыбнулась ты и взяла меня под локоть. Мы зашли в карантинный квартал. Окна и витрины перекрещивал малярный скотч. Хозяева лавок и магазинов, облезлые садовые гномы сидели на ступенях и крылечках, понуро свесив большие, в лопнувших сосудах, носы. - Пенни, — шептали они, качая головами, — хоть монетку. Шиллинг, копейку, песо. Пенни! - Они больны? — ты отцепилась от моего локтя, пришлось взять тебя за руку, ты была готова помочь каждому, скользила по горячим лбам, тянулась, сколько хватало руки, ерошила волосы, подбирала шляпы и кепи, пока хватало кошелька, дарила монетой, потом обрывала пуговицы с кардигана — откуда я выудил это слово? — пуговиц было всего семь, но я остался благодарен ее щедрости, теперь я видел ее грудь, беспокойную, рвущуюся сквозь тонкий ситец рубашки. Грудь волновала меня, но вовсе не так, как бы мне хотелось, я слышал ток ее крови, я видел жилку, что рвалась сквозь кожу голубой нитью. Клац. Видение сбивает мне шаг: ты закалываешь волосы, на тебя одни лишь трусы и спущенный наполовину чулок, я вижу тебя через зеркало, ты стоишь к нему спиной, лицом ко мне, во рту у тебя шпильки, я сижу на кровати, боясь побеспокоить ее панцирь лишним движением, ты смотришь на меня, и я узнаю — мне шестнадцать, мы встречаемся украдкой, на полу комом моя форма, я не вижу звания, но кожей знаю, что ничтожного чина, я стыдливо прикрыт до пояса простыней, ты улыбаешься глазами, и я понимаю, что нынче же вечером меня убьют, тело, как и прочие, сбросят в подвале магистрата, через черную дырку в виске сквозняк выест последние мысли, и все они будут о тебе. - Какие признаки болезни вы знаете? — спросил я, скрипнув зубами. Резало внизу живота. Я знал, стоит мне помочиться, и морок уйдет.