Post #1795

Немного фирменной дичи. Шепульда - Ты слишком много шепульдишь, — сказала мама за обедом, и Краков безнадежно покраснело. Слово это, незнакомое, постыдное, залезло им одновременно в штаны и спальню. Краков припомнило, что стало бы скрывать даже под судом, может быть, гипноз вытащил бы эти делишки (тсссссс, Краков даже мыслей о том боялось, заслоняя стыд картинками, как они вчетвером вытащили свои пепирры — мама Колобка называла эти штуки «петухи» — заголили «петухи», тыкались ими и сверяли, у кого пепирра восстанет сильнее и гуще, победителя этого турнира прозвали пикаринцем, и да, это оказалось Краков, уффф, вроде спрятались мысли), но гипнотизеров среди маминых знакомых не водилось, поэтому доверять она могла исключительно фактам. Выходит, где-то Краков окаралось. Отцына Кракова — доктор Дулинк как раз заскочил перекусить и накладывал поварешкой уху — единственный суп, который признавал за питательное и полезное блюдо, прочие же обзывал жирнянкой, и мама Кракова вынуждены была готовить жирнянку отдельно, тайком, ведь обе они с Краков очень ее долюбливали. Доктор Дулинк двумя пальцами выудил массивный рыбий хвост, вмиг сметал с него в тарелку все мясо, а сквозь кости посмотрел на Краков. То безмигово встретило этот исследовательский взгляд. - Любопытно было бы посмотреть, — сказал доктор Дулинк и запустил ложку в варево, широко раздувая ноздри, впитывая спирали ароматов, что струились, несомые его черпками. - Ну уж, — хмыкнула мама, видя, что вся ее педагогика бесшумно летит в тар-тары, а там говорят на иных языках, и шепульда — явно что-то хорошее, законное, может быть, даже почетное. Доктор Дулинк разломил картошку и выудил изнутри искусно спрятанную креветку. Она смотрела на Краков бирюзовыми глазками и была точь-в-точь живая, доктор Дулинк целиком засунул ее в рот и воссторженно принялся сосать и причмокивать. - Что же, — продолжила мама, успокоившись, что отцына не станет перебивать и вмешиваться, — будешь ли впредь? Краков выглядело испуганным. Отрицать и божиться — так ведь не сдержится, оно припомнил все клятвы и обещания, как молило себя перед зеркалом и продолжало. Признаться и отстаивать свое право? Краков поймало одобрительный взгляд отцыны, тот будто бы говорили ему: подростковое шепульдение — абсолютная норма, никаких защкрябов. Но поверить в это не могло. - Ай, — пискнуло Краков и в смятении чувств откусило матери верхнюю половину. Нижняя дрыгнула ногами, точно желало пуститься в народный пляс, стукнулась коленями, раз-другой, и укубыряла с кухни, точно имела где-то иные дела. Отцына с удовольствием посмотрел вслед удаляющемуся крупу мамы Кракова, залихватски опрокинул рюмку уксуса, подкрутил усы и криво подмигнул Кракову, без опыта это вышло исключительно сально, аж воздух пятнами пошел, отцына промокнул лицо бортом вышитой скатерти и поднялся: - Это надо проверить, — сказал он и зашелестел одеждами маме вослед. - Чего это ты надумало? — пробурчало виноватое и полное материниной верхней половиной Краково брюхо. — А ну, высвободи меня. Но Краков сделало вид, что не услышало, опоясалось подушками, а уши спрятало в блэк метале старой школы, и вскоре желудочный сок взял за матушкину маковку в полную силу. К вечеру крики стихли. Оба они, Краков и отцына прокрались к ужину, как лазутчики, на лицах обоих играла тайна, проступала сквозь маску загадочности, доктор Дулинк напевал, машинально касаясь ширинки тыльной стороной ладони, не то оглаживал натруженной полдневой пахотой хозяйство, не то усмирял вошедшего во вкус змия, не то проверял — не сперли ли чего крохотные цыгане. Краков с удивлением и восторгом изучало вакуум, возникший в доме на месте изъятой из него матушки. Оказалось, она потребляла неистово много воздуха и отдавала несоизмеримо мало света. Заговорщики сели по разные стороны длинного стола, свечи оплыли в неопрятные колобки, каша заветрилась, пироги черствели корочными бастионами, икра подурнела, вилки, прежде натертые до блеска, стускнели в простонародный чугун.