Post #1802

Внимание, название четко отражает тему главы! Мужественность. Мат Материться я начал лет в семь. Все поругивались, и я как-то квакал. Помню, ползаем вокруг домика с трансформаторной будкой и выталкиваем, занимаем рот запретными сильными словами. Кукарекаем, как петухи на зарю. Кричим-веселимся. Помню, бесились и ругались. Помню, просто так швырялись матюгами, как бумерангами. Помню, как стою на песке, точно гладиатор, напротив меня Гаврилов, он моложе, но крепче, у него большие оттопыренные уши, сквозь них слепит солнце. Гаврилов бросается на меня, мы падаем, песок арены удивительно больно бьет в спину. Гаврилов сидит на мне. Ударит? Неужели? До чего же это мучительно и страшно. Когда все это закончится? Как?! Я проиграю?! Я кричу. Беспомощно, по-детски матерю его. Я подбрасываю Гаврилова ударом таза, скидываю его на землю. Мы вновь стоим друг напротив друга. У меня нет меча, поэтому я посылаю его на три буквы. Удар. Мой кулак летит ему в лицо. Солнце, зачем ты против меня? Мы кружим. Я вижу каплю крови в ноздре Гаврилова. «Кровь! - кричу я. Почему-то знаю, драка ведется до первой крови. - Кровь». Мальчишки, что стоят кругом деловито вертят лицо Гаврилова. «Дальше, - холодно велят секунданты, - продолжайте». Теперь у меня есть цель. Мат не помог. Я бью Гаврилова в нос. Прицельно и жестко. Кровь. Мне нужна кровь. Он лупит меня, пытается уронить. Прямой! Еще прямой. Наконец он начинает ревет, кровь из расквашенного носа заливает лицо. Пацаны кивают. Улица одобрила. Я победил. Меня ведет, мне стыдно, что я его материл. Это самое странное. Стыдно, что мама узнает. Стыдно, что все слышали. Но это только мой стыд. Остальным все ок. Патриции покидают трибуны. Колизей пустеет. Лет в девять догнало: некрасиво, запретно, грязно. То ли накатила волна инаковости, которую так пестовала во мне мама, то ли оперся о светлые книги, но мат я убрал глубоко во внутренний карман. Сложил вчетверо, крепко придавил гордыней и маминой укоризной, и распечатал черное наречие уже глубоко за тридцатку. Мат понадобился в бою. Нашлись ситуации, когда только он - клинок, только с ним - драка, но не руками. Вылезши на волю, мат начал меня кроить: сначала проник в художественное письмо, Стивен Кинг одобрительно кивает: «Если быть здесь хую, то члену вовек не бывать» - и прочие сентенции относительно уместности мата в текстах. Потом мат просочился в аську, переписку, чаты, он находил мельчайшие дыры, не прощал слабостей, разъедал любую броню. Я не заметил, как стал материться. Скинул белые одежды. Меня это злило. Лишало брони безупречности и интеллигентского шика: «Никогда! Материться недостойно! Мы так себя не ведем!» Я заметил, что и впрямь лишился некоего куска сила, променял спецспособность на чечевичную хуйню. Одновременно с этим меня несло на пороги агрессивности, я бился, орал и рвал путы той самой воспитанности, тонкости и такта, в которых вырос. Взрослый мир был грубее и жестче. Здесь ценилась вежливость, но удар и и мантра о трех буквах работала прямее и четче. Я много раз бил себя по губам, напоминая: «Не сука/хер/гондон/залупа!» И это была лишь затравка. Величие трехэтажки оказалось слишком велико. «Пошел на хуй!» - не просто слова. Это casus belli. Мгновенная телепотрация на поле боя. Моментальный срыв масок. Красная кнопка. Стоп-кран. Триггер, спускающий псов с цепи. После трехэтажки или расходятся, или дерутся. Чем-то мат походил на нож, только тот мне удалось оставить на обмороженном камне 2005 года, а мат засел глубоко под кожей. Что это такое, зачем нужен?