Post #1854

Бэд-Энджелис У старика одна нога костяная, он отстегивает ее, медленно, не попадая пальцами на крючки, натягивает на ногу струны, сизый нос старика висит, унылая грузная капля, старик смотрит по сторонам и протяжно вздыхает, проверяет пальцем струны, крутит колки, мимо жужжит муха, бзееееем, натыкается на струну и летит на пол, ополовиненная, старик кряхтит и встает культей на лавку, опирается, поднимает глаза, и те внезапно синие, беспощадно синие, как стяги Стального бунта, старик прочищает горло и говорит, веско, свинцово, на него оборачиваются люди, встряхивают головами, как мокрые псины, старик говорит: «Это госпел Чертовой плясуньи», выдерживает паузу, заставляя взгляды всплыть из омутом, распалиться, «Ежели кто желает подпеть или пристрелить меня, то делайте скорей, пальцы горят», — говорит старик и показывает руку, пальцы и впрямь были обожжены, оплыли, как свечи, старик сплевывает и принимается играть, он идет по струнам, точно это ступени, он танцует по костяной ноге так, словно она театр, и первыми начинают плясать кружки на стойке. У ребенка нет ребер, душа — серебристая туча мальков — кружится в его грудной полости, она гибкая, прозрачная, и доктор роняет стетоскоп, в глазах его не вопрос — мольба: отмените это уродство, сгинь-пропади, но доктор берет себя в руки и, отстукивая испуг зубами, спрашивает маму мальчика: «Жалобы?» — получается: «Жабры», и мама отвечает на этот вопрос, ввергая доктора в чуждый ему мир, присваивая своему: «Он дышит эфиром», мама смотрит в упор, ее базедовые глазищи мерцают в полутьме, и доктор видит, что мальчик действительно выдыхает прозрачные, будто по контуру подвеченные лоскуты воздуха, и поздно кричать, отбиваться, но доктор пытается, но мать и сын вцепляются в него, он кричит, сучит ветками, мальчишка проходит доктору в ноги, а мать раздирает ему пасть, женщина Самсон, наконец, оба падают поодаль обессиленные, а доктор переваривает новые для себя ощущения: эфир идет вниз по трахеями и пищеводу параллельно, как вода сквозь песок, и доктор слышит, как шепчутся клетки его тела, освобождая заключенных. У женщины передник в клетку, им она накрывала и младенца в банке, и дыру в обшивке, и ангела ощипанного, и веточку омелы, и серебряный почтовый рожок, и пересекающиеся тропки танковых траков, а за обедом объясняла, смешно морща носик: «Я стыдливая, жуть, стоит мне увидеть людей в исподнем, немедля вся в крапинку и дышу так протяжно, со свистом, а трусиха — ужас, стоит мне разглядеть край темного плаща, как мысли стрекочут и мечутся, что твой кузнечик», руками при этом перебирала споро, заканчивала шитье и принималась за нарезку, приканчивала салат и жаркое, бралась за вязание, а после ужина обожала смешивать настойки, грациозно орудуя ложкой на длинной рукояти, разливала по стопкам, сама оставаясь перманентно подшофе, но наливала безукоризненно, при этом вырез ее пламенно расширялся и западал, тая в тени обитель восхитительных холмов, взгляды ныряли в расщелину, и все, кто в той расщелине купался, тот вовек из плена выбраться не мог, таких она использовала, мило, но крайне расчетливо, денег никогда не просила, но унизывала, как колечки вешала, сотней мелких услуг, просьб и желаний, и через эту паутину тянула и тянула сок жизни, пока не выпивала человека досуха, вроде ходит, говорит, а нет его — одна коробочка пустая на ножках-спичках ползает, особенно же ей становились дороги юноши лет пятнадцати, такие и вырез не могли обойти взглядами, и жизни в себе таили столько, что могли выкормить роту подобных ей, этих мальчишек пила она с особой скромностью, но и жадностью — ей же ей. #писатьбольшенекому#какэтосвязано#крохиблохи