Post #1947

Письмо на грани автоматического. Шапка швом наружу Наденьшапкунаденьшапку, — бубнил Олег, прорываясь сквозь белое безмолвие. Нарочно пошел вокруг дома — налево и через поле, а не направо по диагонали через двор. Слышал хруст снега, видел его водопады, низвергающиеся в жерла его валенок. Зубами стащил варежку, перегрыз резинку и зашвырнул варежку на дерево. Дернуло ветками, но не сумело удержать вязаную добычу. Варежка упала в голые ветки кустов. Олег стянул вторую и швырнул за спину — нате, ловите. Стоял, слушая, как мороз серебрит волосы, аккуратно, но настойчиво касается ушей и голой шеи — шарф он сбросил еще в подъезде. Надень шапку, — сказал Олег, и как отрезало. Могильный вторник стоял вокруг него, бесшумный и ломкий. Был он весь как напоказ — второй день недели, без листьев и вестей, тонкий, корявый, строгий, абсолютно черный на фоне сахарной бесконечности снега. Поземка заштопала следы Олега. Стоял, пряча красные пальцы в рукавах и слушал до звона в ушах. И, наконец, стал различать хрустальное журчание их речи. - Дивно, дивно, дивно, — пели они, — Старый город ждет, динь-динь. - Чо вам нужно? — сказал, не размыкая губ, комкал пальцы в руках, мял их, как макетировочную глины, и пальцы слушались, застывали кубами и цилиндрами. - Найди временную женщину. Найди временную женщину. - Не хочу. - Лед. Лед. Лед. - А я не хочу! — опомнился, когда отшвырнул рукав тулупа, вырвал его с мясом, и холод молотом ударил в голую руку, сплющил ее, пустую, пылающую, и принялся долбить, поворачивать, выпрямлять. - Найди временную женщину, — велели голоса и исчезли. Плакал, и слезы хрустели, стеклярусом застывая на щеках. Выдохнул, пар изо рта поднялся клубом снежного тумана, замотал в тюрбан голову, ослепил. И как-то сразу оказался у двери парадной — никак иначе, язык сгниет назвать по-другому — низкое продавленное крыльцо, медная ручка с протертым до кота львом, красная дверь, красная дверь, красная дверь. Не понял, как оказался внутри, сидел на подоконнике второго этажа и рыдал во второй, целый, туннельный рукав, держал тулуп, как ребенка, надрывался над пробитым его телом, давил на пуговицы, содрогался. - Я всегда смотрела, сколь быстро они перестанут слушаться и начнут вытворять, — сказала женщина, дряхлая, как ложь, появилась беззвучно, но теперь издавала неловкое количество звуков, целый оркестр старости, кряхтела, сопела, щелкала, дышала с хрипом, шаркала. Смотрела на Кармухина, и он понял, что живым отсюда не вырваться — на подоконнике он выплакал свое имя. «До чего дорогое и тяжелое было», — подумал с отчетливой гордостью, но сам уже ввязался в разговор, как в перестрелку, запальчиво и глубоко: - Что за слова такие — вытворять? Между районами маньяк ходит, шкуру с детей живьем спускает, а вы?! Старуха остановилась, и вместе с ней замерли секундные стрелки. Изучала Кармухина, ползла неторопливыми мушиными лапами по лицу, шее, разведывала щель меж воротником, вздрагивала правым крылом носа. Наконец, отмерзла, довольная проверкой. - Перевернуться бы нам на скорости так, чтобы несколько раз через крышу, — невпопад сказала она, но Кармухин понял, это Истина сочится из нее, заметная взгляду, и приник, ловил и запечатлевал каждое слово. — А если вы не пристегнетесь на заднем, так и вовсе убьетесь. Одна в том беда, меня покалечить можете. Тело ваше бросит на переднее сперва, а потом и меня на водительском может зацепить. А ведь я сорок семь лет за рулем. Детей в школу возила. Руки моей шофер просил, но я за энтомолога вышла. Дура была. Надо было в Америку ехать. Там трассы бетонные, а у вас сейчас приступ случится. Не поминайте лихом. И приступ случился, внезапный, как прорванная плотина, водой окатило Олега —вспомнил имя! вспомнил! — и понесло, закрутило, бросило. Вынырнул из сугроба и тут же ушел на глубину, задыхаясь, проклинал тонкий свой слух. - Никогда! — плевался, слушая рев зубов, кариес разбушевался на морозе, зубы, словно рашпилем точили. — Никаких! Хохотали, китайские хрустальные колокольчики. Наслаждались обманом или пророчеством. Дома первым делом сбросил валенки, из них потекло, густо запахло еловым лесом.