Post #1959

Художнику писали обнаженные женщины, с ямочками на щеках и тонкими сигариллами, пунцовыми губами и бледными лицами, но он грунтовал холст, а письма скапливались под дверью, наползали оттуда как ледник, а когда художник выходил за кофе, трепал задумчивую соседскую собаку, которая караулила соседскую дверь, собака пускала длинный серпантин слюней, художник падал вниз, перепрыгивая три-четыре ступени, ноги не берег, а женщины заворачивались в халаты с пурпурными лилиями и выцветшими драконами, затуманивали взгляд, подливали молока в остывший кофе, задумчиво размешивали млечные спирали галактик, промакивали полами халатов слезы и мстительно звонили постыдным любовникам с маленькими, но отзывчивыми членами, шептали ядовито, как они скучают, как они готовы, как томятся их тела, а сами кривились, не в силах отвести взгляд от зеркал, они висели у женщин вразнобой, но везде, и от них невозможно было спрятаться, художник заворачивал в газету колбасу, крошил хлеб прямо на брюки, смеялся, поглаживая якорь на плече своего любовника-моряка — но в прошлом, все в прошлом, мужская ласка больше не интересовала его да и никогда не интересовала, случайность, кривая дорожка, но мужские тела его по-прежнему привлекали, мясные, крепкие, они напоминали окороки в лавке мясника, но были при этом живы, курили и шутили, и художник с удовольствием принимал от этих окороков предложения опрокинуть по рюмке, но особо его привлекали запахи зелени и свежего табака, женщины отчаивались обнаружить художника меж своих точеных и дряблых, светлых и ореховых, стройных и мощных бедер, сбрасывали халаты и открывали краны, у всех были разные ванные, но в каждой был крем, в баночке или жестяной коробке, тот самый крем, будоражащий и дарящий покой, и каждая, проклиная нерасторопность, равнодушие и глупость художника, принималась втирать его в себя, готовясь отдать свою молодость, зрелость, закат в мужские руки, художник, дождавшись сыра и вина в заткнутой газетой бутылке, взбирался по лестнице, едва не клюя ступени носом, соседский пес все еще сидел у запертой двери, и художник слышал запах, что растекался из щели под нею, художник ставил ужин на пол и вновь трепал собаку, прислушиваясь к собственному носу и морщил его, предчувствуя стук ажанов, ненужные расспросы, и ответ, тухлый, властный, колыхался в воздухе вокруг, художник медлил, женщины вытирали свои роскошные и худые тела, закутывались в купальные простыни или давали каплям высохнуть наживую, курили, ели рахат-лукум, красили ногти, но все до единой качали головами и поджимали губы, протирали затуманенные зеркала и разглядывая в них себя нынешнюю, жалея жалея жалея, представляя худой живот художника, густую, неровно проросшую на животе и груди шерсть, белые подпалины пулевых отверстий, вспоминали запах его пота, крепкий рокот его голоса, когда он рычал, наслаждаясь своей властью над их телами, и тела тут же растекались в лаву, рдели, твердели и набухали, художник постучал дважды и, чтобы соблюсти ритуал, еще трижды, оглянулся на пса и пожал плечами, но тот и не думал опускать взгляд, уронил морду на лапы, не будешь же ты скулить, но пес ровно это и сделал, женщины взялись за прически, закалывали или распускали, завивали щипцами или собирали волосы в хвост, и горечь, отвергнутость, злость становились все более острыми, кусала за язык и требовала мести, женщины опять крутили телефонные диски, женщины требовали: вина, цветов, серег, белого пони, приятеля, чтобы закрыть, замазать, заколотить досками крест-накрест этот отказ, эту пустоту, да кто он такой, как смеет, художник приложил ухо к соседской двери, но слышал лишь далекие уличные звуки, точно в комнате было распахнуто окно, свист мальчишек, шелест колес фиакров, шипение, треск, крики газетчиков, художник почувствовал, как ногу ему придавила мягкая тяжесть, собака привалилась к нему, ее глаза умоляли, собака гавкнула, женщины придирчиво оценивали себя: шея, колье, талия, вырез, пудра, подведенные глаза, блеск — глаза должны блестеть — я отомщу тебе, предатель, ты представить себе не можешь, на что я готова, ладони женщин высохли, слюна горчила, нет, они не