Post #1960

хотели, не хотели всего этого, но лестницы уже скрипели, дверные петли пели, бутылки стреляли, бокалы потели, розы пунцовели и белели, пальцы прикасались к обнаженным плечами и затянутым в корсеты талиям, художник привалился плечом к двери, она треснула, художник отошел и ударил еще раз, дверь хрустнула, сорвавшись с одной петли, вонь ринулась из квартиры, художник прикрыл нос, пес прыгал и выл, женщины слушали, как шелестит платье, поддаваясь умелым и неловким, крепким и мальчишечьим, грязным и аристократически-белым пальцам, и старались плакать без слез, отвернувшись или уткнувшись в плечо кавалеру, но тот чувствовал и отступал или наслаждался, или бил наотмашь, или принимался шептать что-то беспомощное и сладкое, или выговаривал, как кнутом, или стоял и дергал лицом, но ни один не ушел, художник шагал по квартире, ужасаясь гнили, целым холмам, распоротым подушкам, вывороченным сундукам, лопнувшим стеклам, хрустящим под ногами, и видел кроватку, стоящую посреди этого пира плесени, слышал стон, и бежал к ней, позабыв про вонь и пса, беснующегося под ногами, женщины отталкивали кавалеров от себя, белые или пунцовые от гнева, как я могла, как посмела так поступить с собою, как дала это мерзости войти в свою комнату, женщины били, неловко, слабо, отчаянно, метко, рассекали шею, ломали височную кость, пробивали темя, выносили нос, пронзали яремную впадину, вырывали кадык, втыкали спицу в живот или бок, били ножом, кочергой, утюгом, перьевой ручкой, художник взял малютку на руку и поразился, какая она тяжелая, каким жаром пылает все ее тело, пес зашелся кашлем и опрокинулся на бок, упал, забился, пуская пену из пасти, художник не мог спасти обоих, подхватил ребенка, выскочил из квартиры и прикрыл дверь, не в силах больше выносить эту вонь, дикую, предельную, обмазавшую его собой изнутри, воды, хрипел художник, кашляя и силясь удержать содержимое желудка, воды, женщины сидели и стояли, уткнувшись лбом, щекой, затылком в ледяное окно, стену, дверцу буфета, погасшую изразцовую печь, трубу буржуйки, сервант, женщины сидели на полу, уткнувшись в натянутую меж колен юбку, женщины смеялись, качали головой, оттирали кровь, нюхали руки, осматривали бардак, прикидывали цену на дилижанс, поезд, пароход за океан, подписывали признание, некролог, предсмертную записку, искали деньги, библию, фотокарточки с родными, художник уложил ребенка на кровать и побежал в ванную, крохотную каморку, не больше шкафа, принялся искать полотенца, не зажигая света, кричал и плакал, улыбался, даже хохотал, нашел, смочил водой из ведра, в кране пузырилось и скрипело, вернулся в комнату и обнаружил ребенка сидящим, обертки, в которые он был замотан, распались по сторонам, лепестки пожухшего цветка, художник понял — девочка, ни что не говорило об этом, только мысль — четкая и безошибочная, девочка, художник взял ее на руки, от жара не осталось и следа, девочка ворковала, художник бережно омыл ее лицо, и оно осветилось луной, заглянувшей сквозь щель в портьерах, художник увидел крохотные, но острые клыки и замер, они приковали его, стали центром его мира, заставили приблизить лицо, повернуться так, чтобы ей было удобно, женщины замерли, застыли, все, одновременно, по всему Парижу, горестно округлили рот или шмыгнули носом, схватились за сердце или заломили пальцы, пожали плечами или разбили кулак о стену, швырнули о нее бокал, рванули лиф или бусы, или закусили руку до крови, художник смотрел на автопортрет, который оставил незавершенным, бросил на полпути, сбежал за вином и кофе, и сыром и видел цепочку следов, которая уходила ему за спину, и чем глубже она тянулась, тем мягче и теплее становилась темнота вокруг. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#madeviltales