Post #1970

Когда я это написал и зачем, не помню. Пусть летит: В черном склепе колеблющийся в пламени единственной свечи лорд Тандер рассматривал руки, скованные кандалами. Настроение хмурилось. Во рту лорда Тандера поселилась мышь, он хотел бы ее перекусить или выкашлять, но челюсти не слушались. Сквозь дыры в грудной клетке гулял ветер. Свеча догорела до основания и потухла. Лорд Тандер ждал заката, жидкого, как походная каша. В белой ванной твердая, как колода, лежала окоченевшая миледи Саммерс, ощущая, как по стеклянному глазному яблоку ползет муха. Леди Саммерс ликовала. В ее утробе, тщательно свернутый, обернутый тремя слоями транспортной пленки, скованный армированным скотчем, дремал младенец Иисус. Он вздрагивал ушами и подергивал крохотными ножками с мягкими еще копытцами. Иисус был жеребенок. В пыли, в песке, в соли, в сотнях крохотных окаменевших моллюсков, в растворенной в свете слюдяной крошке, плыл сквозь эоны ствол Праматерь-осины. Корни Праматери превратились в точеные хрустальные пальцы, ствол Праматери звучал, подобно сотне духовых, ветви Праматери, сглаженные солнечным ветром, колыхались, будто гибкие трубы оптоволокна, крона Праматери, жесткая, вспененная, звучащая гомоном космических птиц, едва заметно разбувалась и опадала. В стволе Праматери было дупло, в нем сидела белка и жрала орех. Лорд Тандер увидел, как заря серебрит, а после накаливает край небес, как пунцовеют облака, как оголенные птицы одеваются в багрянец и пурпур, и все ждал, ждал, ждал, верил, что первый луч новорожденного солнца вонзится в мягкое брюхо облаков и разворотит его, призовет того, кто так долго спал. И наконец луч пришел. Трехгранный, как шило. Неуверенный, точно пунктир, нарисованный детской рукой. Луч вышел из тьмы по ту сторону небес, точно твердь выпихнула его из себя — отправляйся жить один, прочь! — а облака напротив — не приняли, подобрали юбки и позволили скользнуть прям между ног. Горизонт вспыхнул и погас навеки. Пришла ночь. Растворившись в ней, лорд Тандер сбросил кандалы. Ничто больше не могло его удержать. В бесконечной этой темноте леди Саммерс обдумывала, мертвая устрица ее мозга умела обсасывать мысли, точно карамель, и мысли становились гибкими, трепыхались и дергались, протискивались сквозь щели черепа и исчезали. Сейчас такой мыслью была метафора столкновения Хаоса и Порядка, которой леди Саммерс одарил лысый кривоногий борец, державший додзе на склоне горы, где каждый день шел дождь. Хозяин додзе поочередно закрывал себе узкой ладонью леди Саммерс то левый, то правый глаз, и по шепоту кожи, неясно уловимому трепетанию, леди Саммерс узнавала, сквозь какую из глазниц борца дует ветер. Хаос — это комната, полная тьмы, — говорил хозяин додзе и плотно прижимал ладонь лежи Саммерс к глазнице. Шааааааоооо, — шумел прибоем далекий берег. Леди Саммерс прикусывала губу, до того остро холодели ее ноги. Свет — это луч, что вторгается в комнату, полную тьмы. Хвааааа, — трещали, остывая, скалы. Луч скопит тьму, делает ее вещной, осязаемой, явной. Свет заражает собой даже пылинки, даже пятна в глазах. Тьме никогда не вернуть своих позиций. Мы видели комнату, что в ней. Мы видели ее девичьи изнанки. Младенец Иисус шевельнулся в своем коконе. Леди Саммерс не удержала смерть. Дрогнула веком. Сквозь губы со свистом пошел воздух. Белка подняла крохотную, безмозглую свою головенку, и две игральные кости, что заменяли ей мозг, издали мелодичное — тринк-дррр, покатились по стакану, сея парные шестерки и заставляя тройки и четверки меняться местами, а когда упали в две квадратные ямки в основании черепа, на обеих горел чертов глаз: 1 — 1. Белка вынырнула из дупла и на ощупь, отрицая панику зрительных нервов, которые сходили с ума от бешеной тьмы вокруг, помчала вверх по стволу. Ей нужен был последний лист Праматери-осины. Та хранила его у самых корней. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне