Post #2016

Бааааам! - вздрагивает весь дом. Обаумолкают. Девочка скрипит дверцей шкафа. Седьмая черепица подпрыгивает от доски, как ныряльщица от трамплина, и врубает Зангиву прямой в лоб, высекая третий глаз. Зангив медлит, делает полуоборот на одной ноге и печально уходит вниз. Отличница Снежина смотрит во двор. Мимо окна пролетает ангел в оранжевой строительной каске. Нога отца падает с особым, закрывающим звуком. Любочка пригибается к самому рулю, руки и ноги совершают немыслимо быстрые комбинации, сброс, тормоз, рычаг, машину лихорадит очередь в упор, но она юзом, заматывая космонавтов в тугую карусель, убирает всех к чертям, вынося схваченного бедолагу на обочину, мягко, как дельфин подталкивает носом утопающего. «Еще», - требует мертвый рот. Любочка скалится, переполняясь любовью. Сегодня она нужна. Любочка не знает, но через три часа, сидя в коридоре больницы, оттирая со лба и щек грязь и беду, она столкнется взглядом с женщиной и спросит, и кто ее за язык тянет: «А у вас кто?» Женщина разрыдается, но сухо, казенно и бесцветно ответит: «Муж. Чуть не сдох». И обе они рассмеются, пойдут курить, а ведь Любочка не курит, но возьмет в рот эту гадость, попробует затянуться, а женщина скажет ей: «Я ведь не курю», и они опять уставятся друг на друга в упор, как две вражеские армии, что столкнулись в одном окопе, ледяная вода по колено, штыки не примкнули, нос чешется, воздух выходит изо рта не паром, сплошное недоразумение, и кто-то начинает плакать. «Давай», — говорит мертвое лицо, подталкивает меж лопаток, Любочка шагает, но на сей раз с удовольствием, губы у женщины теплые и пахнут полынью, целуется женщина безвольно, но очень нежно, не ведет, но прекрасно отдается, Любочка запускает руку за пояс ее джинсов и пальцами видит сиреневое ажурное белье, спускается ниже, а женщина говорит ей, выдыхает прямо в рот: «У меня дочь. Это же ничего? Ничего, правда?» Любочка мотает головой, обеими руками накладывая заклинание на ягодицы женщины, они уже знакомы теснее, чем это возможно за пять минут. Девочка отнимает руки от лица, говорит: «Я иду искать». Любочка хватает женщину за руку — ах, черт, это же будет только через три часа! Все равно хватает! И тащит! У них все будет отлично. Девочка с сомнением трет лоб, но отпускает этих двоих. Они садятся в сиреневый «Ниссан» Любочки, она разбивает зеркало заднего вида, выскакивает из машины и сносит боковые зеркала. На всякий случай. Женщина с ногами забралась на сиденье и смотрит строго перед собой. «А дочь?» — спрашивает Любочка, накидывая ремень. «Взрослая уже, — сглатывает женщина, — кот о ней позаботится». Любочка выжимает сцепление. В палате интенсивной терапии попискивают датчики. Доцент Немоляев открывает глаза, и лейтенант Самохин тоже. Отец Снежиной открыл бы, но лицо его бережно забинтовано, отец Снежиной все слышит. «Нужно идти», — говорит голос, он раздается откуда снизу, из-под кроватей. Источник голоса видит один лишь Зангив, но он не знает русского и лопочет по-своему, свесившись с кровати, Зангив ничего не сломал, это чудо. Третий глаз велит Зангиву держаться этих бешеных. «Здесь сегодня хлеб», — уверяет третий глаз, и Зангив ему верит. Он теперь везде видит Бога. Зангив смотрит, как кот садится под кроватью последнего, безымянного, которого Любочка спасла от ментов. «Семь печатей сняты», — говорит кот. «Это точно он!» — бормочет Зангив и молится, бьет поклоны и трет кулаками глазами «Идите на площадь, — говорит кот. — Зовите людей. Зажигайте сердца. Почти все готово». Они встают и идут. Их могла бы остановить Любочка или мать девочки, она ведь не сказала ей, что все знает, он давно завел вторую семью, он — отец Снежиной, как все перепуталось. Они идут на центральную площадь, отец Снежиной едет в коляске, сам крутит колеса, ориентируется на голос, отец Снежиной поет, он жив и безмятежен. Безымянный без сознания, его везет Зангив, ему не нужен свет, факел пылает у него во лбу, Зангив толкает каталку с телом Пророка вперед. Зангив счастлив. Они идут туда, где голосят сирены, где капля ярости разожжет пожар. Они не знают, что на площади ждут только безымянного.