Post #2025

Тепло твоих мук Было у нас одно теплое место — Сад его прозвали. Вот только никто туда не хотел. Если увидишь Сад, беги, хоть в пургу, хоть в полынью ныряй, хоть в самый мерзлый барак, хоть под шконку живьем. Только не в Сад. Хотя видал зэка, доведенных до той черной крайности, что напоследок желали бы в Саду оказаться. Вот от таких доходяг мы об устройстве Сада и кумекаем. Сперва там лавка, как у кино, а рядом платяной шкаф, на лавку садишься, а из шкафа женщина выходит, крайне аппетитная мадама, вся кругленькая и глазки как у лисички. «Здравствуй, мальчик», — это Гурген рассказывает, а сам дагестанец под два метра, борода до пупа, ревьмя рёвет и очень чисто по-русски это рассказывает и по обрубку себя гладит, гладит. «Здравствуй, мальчик», — и вроде как западло, не по понятиям на такое отвечает, это что за масть такая — о, вспомнил! Политические никогда Сад не видят! Гниды. Родину продали, вот и нету им в жизни счастья. «Мальчик», в общем. Дальше хухры-мухры, шутит девица, смеётся и подходит. Маленькими шажочками. Все ближе и ближе. «Можно я тебя потрогаю?» И вот тут матёрые зэки говорят, голова-чан. В смысле, нет никакого форсу, локшево одно. Нельзя соглашаться. И все соглашаются. «Я прям зубами себя драл», — сказал Гурген, когда за ним пришли, — прям говорю «нет», а сам — «да». И вот она трогает тебя, и это самое нежное, самое тепло, что ты — зэка чуял шкирой своей и подливой в житухе своей нездоровой. Потому что Лена — Леной ее зовут, ещё Карась ее Бобрихой прозвал, так что на оба имени можно кликать — пушто Лена — мать. Мы как это поняли: Сад — это Рай. Этих с яблоком оттуда нагнали, а в Саду осталась божья мать. Вот это она. Лена. Лавка у входа там тебя измеряют и это — взвешивают. Шкаф — ну то не ведаю. Может хорошо ей там. В платьях вся сидит, в гипюре. А, забыл! Когда натрогается Лена, а она ну там, вот те крест, вообще ни-ни! Мать же. Когда натрогается она, под руку берет и ведёт в Сад. Там места мало, едва стадион в кубе. Только круглый. В центре озерцо, в нем карпы вот такенные, и беседка мраморная, ещё две лавки, мы на спинках друг другу ложками выцарапываемся разное и лодка, но без весел. В стороне всегда плед расстелен, там Лена пикник устраивает. Чай у неё в термосе, бутерброды. Ложишься к ней головой на колени, она по волосам тебя гладит. И волосы отрастают, ей-бо! У меня прям по плечи выросли. А потом выпали опять. Возвращаться пора настаёт, когда Лена плачет. Одна слезинка всего. Сперва и незаметно вовсе, но куда упала, там пятнышко беленькое. Сам не замечаешь, а идёшь по лагерю и чаще всего к вертухаю какому подходишь или начальнику, редко Лена по зэкам плачет. И странное дело, никто тебя не останавливает, в казарму заходили бывало. Найдёшь человека и на ухо ему шепнёшь. Что шепнёшь — никто не знает. Рассказали бы те, кто в Саду побывал, да вымерли они все. Был у нас такой Якимчук Валерий Палыч, добрейший начальник, при нем даже яма ледяные отменили. Очень он истории про Сад любил, даже скульптора выписал, что тот статую Лены высек и в центре бобрового яра водрузил. Бобровый яр — это место такое. Проклятое навзничь. Ты, ежели в Саду побывал и кого тронул и в ухо ему нашептал, на корневуху того обрёк. И дня не пройдёт, порастет такой горемыка, ветки, крона, как положено, а если почвы под него не будет, то на морозе зачахнет и сгинет. А ты, ежели дальше смотреть, от белого следа, что слеза оставила, каменеть начнёшь. Так в статую и оборотишься. Якимчук начальник эти статуи колоть, как мы прежде делали, не велел, а стал их в одно место свозить. Там и Елену увековечил. Почему бобровый? Так ить статуи-то опосля в бобров мраморных перевертываются. Сами собой! Якимчук из политических барке собирал, летчики там были, взрывники, очкастый про мох. Все хотел, чтобы они Сад разгадали. Так все они по очереди этапом через Лену и прошли. Доктор про мох письмо написал в академию наук, расписал там честь по чести, что Сад — часть Тамошней - с большой буквы, я запомнил — эвонакосьмы, как-то так, больно слово мудрёное. Поэтому у них стаз: бобры-деревья.