Post #2026

Только где это видано, чтоб мраморные бобры людей-хвощей ели? Якимчук Сада вовсе не боялся и вроде как его приманивал, а у нас бытовала примета: зэка, что от Лены идёт, он человека ищет, но со следу его сбить можно. У зэка, над которым Лена плакала, глаза белые. Увидишь такого, не зови. Отвернись и не трогай. Иначе Ленин гостинец тебе достанется. Слыхал эту легенду Якимчук, да в голова не брал. Идёт Гурген по лагерю, глаза как эмалью покрыты. И улыбается. Мимо нас проходит и говорит: «Где Сеня-палочник?» А это лютый был человек. Столько зэка варежками задушил. В рот варежка затолкает, а сам держит. Мы руками Гурген помахали и сели поминки по нему сочинять. Меня пусть в одинокого сдохнет. Крысе — гнилая смерть. Идёт Гурген дальше, а тут ему навстречу Якимчук, а с ним генерал из Москвы. «Смотрите, говорит Якимчук, бельма его видали?» Генерал сухопарый, как швабра и очень на рожу противный. «Облучение? Катаракта?» «Это мистика местная, хохочет Якимчук, Тёплое место» «Вздор, говорит генерал, я красный командир и в мистику не верю» «Очень зря, товарищ комбриг, обиделся Якимчук, Сад это вам не выдумки. К меня здесь под боком чего только нету, а вы с товарищем Берией тунеядцами нас считает» «Ваша задача была и остаётся прежней — расчистка плацдарма» Тут Гурген к ним и подошёл. Смотри не моргая пустыми глазами и спрашивает: «Сеню-палочника не видали» Якимчук побледнел, что глаза Гурген А генерал брезгливо так ему отвечает: «Имя. Статья» «Гурген я, стоит не моргает, вор в законе» «Расстрелять», кричит генерал и кобуру лапает «Что вы, товарищ комбриг, в руку ему Якимчук вцепился и назад к казарме тащит, зона поднимется. Нельзя его стрелять» «Гурген, орет генерал» И тут колокола как ударят. Шёл Гурген по Сеню-палочника да генерал его позвал. Разворачивается Гурген всем туловищем, как змея, подходит к генералу и руку на плечо ему кладёт: «Ясень мой чистый, ясень мой смелый, губами Гурген шевелит, а голос мы слышим женский, позабыло ты меня, бросил, не помнишь уже Нину свою, Нину-картину, Нину с лимана, Нину, что Луну тебе на груди своей подносила. Любил ты меня, тогда в Одессе?» Стал генерал белее снега, что там бельма Гургена, кожу его серебристую ветви пробили, листы на них узкие, как наконечники стрел местных, красные листья, кумачовые, а прожилки зелёные. Форму вмиг на лохмотья извёл. Якимчук под деревом генерала сел и папаху белую свою снял. С головы его пар столбом. Сидит плачет. «Расстреляют меня, Стенька» — Стенька, это я, Степан вроде как. Я смотрю, а Гурген все еще тут топчется, ну тут я возьми и ляпни: «Так вы его — позовите». Встал Якимчук, шинель руками отряхнул, папаху нахлобучил и к Гургену. «Давай, старый друг, меня туда же» Не хочет Гурген, упирается. «Гурген», позвал Якимчук. И ушёл с ним в бобровый яр. Одно там дерево всего. Якимчука тополь. А статуи бобров и Лену расколошматили. Приезжал от Берии человек, а с ним ещё человек двадцать. Весь лагерь обнюхали, деревья сожгли, а статуи разломали. Мне тогда девять было. Я ещё даже кроликов силками не ловил. #ничтонеправда#какэтосвязано#магическаяколыма#писатьбольшенекому