Post #2084

Железный Прозвали его в семь, когда он перестал жмуриться, убивая. Людей колол, как орехи. В полгода пошел, через пару месяцев резал ножом мясо. Жрал сырое с рождения. Зубы свои, мелкие, идеально треугольные, сроду не чистил — ни корой, ни палкой — из пасти текла вонь. Детей не обижал, приходил в их игры и сидел сбоку, нахохлившись белой ощипанной птицей, моргал часто, был худой и нескладный. Однажды научился грабастать девчонок, подходил, утыкался, одну руку заводил за спину и цеплял ею, как крюком — не оторвать, другой брал за волосы или обнимал за шею. И так стоял. Плакала, кричала — неважно. Стоял и дышал. В два стал свидетелем расправы: девицы поймали насильника, увидали расцарапанную харю, затащили в баню, сломали ноги, чтоб не уполз, и долго, с наслаждением, заживо варили гада в кипятке, выбросили потом махрастую дымящуюся тушу — подсматривал за ними сперва в окошко, а после — в дыру под плетнем, хотел потрогать красную, как у рака, шкуру, да испугался. В три ударил человека. То был кликуша Гарик, кукарекал, подпрыгивал и бормотал без разбору, вот только все это было притворством. Обносил Гарик глупых людей, по карманам шмыгал, кошельки подрезал, брошки и пуговицы счиркивал. Подкараулил Гарика в овраге — тот катился с квартала на квартал — ударил кочергой, сперва по ключице, Гарик ойкнул и сломался, после доделал тремя ударами, как рыбу глушил: щека — ухо — темя. Из дохлого Гарика вытек едва заметный черный ручеек. Дерьмовый был человек, даже крови не нажил. К шести был пацаном без одного имени, но с кованой молвой. Откликался на Чугуна, Дубину, Мастырка, Крепкого, Злушу и Керчь. Приходил в любой дом, стучал увесисто и один раз, открывал — заходил, пил, ел, спал, трогал — едва-едва, самыми кончиками нежных пальцев, как роса ложилась на кожу — щек или ключиц, от таких прикосновений уходила боль, творожилась и растекалась в дым тревога, старики засыпали и пускали ртом пузыри, девицы расплетали волосы, мужики зевали полной пастью, матери плакали и раздевались лицом, расшнуровывали вечную свою виноватость, скидывали долги и были своим мужьям распаханным теплым полем, дети следили за пальцами, и казалось, что те оставляют в воздухе след из остывающего света. А если ему не открывали, нюхал замочную нору, выискивал тени, иногда ломал дверь, сносил с косяками и добрым куском стены, выжигал дом в черное, тратил дотла, сидел посреди пожара, слушая музыку волосков, вот они скрипят, вот сворачиваются — лопнувшие струны, вот вопят, сгорая. Выходил из пламени свежий, наголо огнем побритый и шел за водкой. Ею обтирался набело и шел дальше. Так проверял город. Каждый дом. Каждый уголок. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#какэтосвязано