Post #2123

Есть в «Мужественности» большая скомканная глава, которую я давным-давно написал, но не уверен, что когда-нибудь покажу. Люди, о которых она кричит, ещё живы. Начинается (и рифмуется с тем, что я делаю сейчас) глава так: Мужественность. Простота Летом 2005 я оказался в гибельной паутине и впервые задумался о простоте. (Она горчила). Отношения мои на тот момент представляли собой гостевой брак: я встречался с Аэл из соседней губернии, бедняжка ездили ко мне каждые выходные 5 часов туда и 5 обратно. Я старался не задавать себе вопроса о глубине и серьёзности этого союза, потому что знал: все это на сейчас. Без шансов, без вариантов, все относительно именно вас. У деда Юры диагностировали рак легкого, он бросил курить, крепился, ездил на дачу, но тень уже шла по его пятам и становилась все более грузной, все явственнее вторгалась в нашу жизнь, сидела третьей на кухне, где мы разговаривали, тяжело дышала, говорила порой ртом деда. Но он ее не боялся. Закон сильных чисел велел всему случиться разом: мы скоропостижно расстались с Аэл, она рыдала на руках подруг, а я обдирал наждаком сердце, я увез деда в госпиталь и чуял, что это дорога в один конец. Два этих события слиплись в горький ком, он не шел из груди. Помню, пешком дотопал до моста через узкую городскую реку Исеть, сполз по глиняному осыпающемуся склону и начал рыдать, отдавая слезы течению, глядя, как качается листва. Оттуда же позвонил маме. А потом Петрюше. - Почему все так непросто? - скулил я. Вот-вот должно было стукнуть 27 лет, а совсем мальчишка. Петрюша меня выслушал и как-то очень мудро, теплыми, но беспощадными словами повел меня от жалости прочь. - Просто больше никогда не будет. - Блин, а раньше почему было? - Мелкий был. - Фигасе мелкий. - Простота - детская категория. У взрослых никогда не бывает простой жизни. Все сложно. У всего нюансы, грани, сколы, тени. Хорошо может быть, красиво, ярко. Просто — нет. Я слушал Петрюшу и поневоле успокаивался. - А делать-то что? - Что-то. Что хочешь сделать. Что тебя поддержит. В тот же день я поднялся на Гору и переплавил злость на меч - научил Анкера истреблять зло. Натравил его на Рекса. Я шел домой и чувствовал, что не могу одновременно выносить две раны в сердце. Я хотел поддержки. Я позвонил Аэль в ее соседний город и помирился. Знал, что это заплатка, плотину пластырем не склеишь, но не хотел иначе. Сделал себе сложнее, отступил, сдался. Через пару дней Аэль приехала ко мне. Еще через неделю дед умер. Отдав должное, я решил сбежать. Друзья заняли мне денег, я все рассчитал: через полгода придет наследство, я откупорю счета деда, верну долги и даже останусь в плюсе. Сейчас мне был невыносим этот город, эти стены, это низкое уральское небо. Я бежал на Запад. Перед самым отъездом зашел к лучшей подруге Пунктяе. Она лежала дома, как в гробу. Лицо занавешено печалью, движения заторможенные, голос плавный от горечи. - Я ложусь в клинику неврозов, Юра. Лето добило и ее. Прежде веселая, яркая, она жила теперь под толщей воды и не умела самостоятельно вырваться оттуда. - Я уезжаю. - Возвращайся. - И ты. Питер встретил меня дождем. Я прожил в нем четыре дня. И мне все еще было плохо. Душа ерзала в груди, как мокрые перчатки в кармане. Я купил билет на самолет. Калининград стоял равнодушный и ироничный. Я жил в подвале с флагом Памира на стене. В Калиниграде я залез, куда не нужно. Я шел по улице, глотая горькую слюну, набирал Петрюшу: - Деня, запомни, если со мной что-нибудь случится, я пропаду, меня закроют, помочь мне сможешь только ты. Запомни, я в Калиниграде, я вляпалась в стремную историю. Как смешон теперь этот наивный драматизм. Кому я был нужен? Но искренность переживаний, их предельность разожгли огонь в камине души, и я загорелся весь. Вспомнил вкус и запах. Захотел вырваться.