Post #2359

Нашел в сундуках неоконченного: Ничего не понимаю в машинах. Ты же пилот? Шофер я, водитель. Гонишь, ты «Париж-Даккар» брал! Чего там брать? Это испанское золушение такое? А? У испанцев есть все оттенки, ну эти, скромность, стыд. М? Ну, испанцы все время придуриваются: «Какая красивая юбка — Ах, она с распродажи. У вас такой артистичный голос — Ну, что вы! Я ужасно пою». Нет. Нет? А чего тогда? Я, правда, ничего не понимаю в машинах. Ноль. Но как? Отец отвел меня в мастерскую и велел смотреть, но ничего не трогать. Я днями мог следить за мужиками, как они курят, как обсуждают новости, как сидят на складных стульях у ворот гаража и провожают взглядами девиц с длинными смуглыми ногами. Мне никогда в голову не приходило смотреть, как они загоняют машину на осмотр, лезут в яму, какими ключами снимают мотор, как и куда заливают масло. Отец не сказал, куда смотреть, я смотрел за людьми. Но ты же стал величайшим пилотом... Водителем. Шофером. Слушай, это глупо. Глупо придумывать другого себя. Я учился водить на овощном рынке. Ты работал шофером? Я помогал мадам Шираз накручивать цены. Какое это имеет... Прямое. Мадам Шираз совсем с ума съехала. Полный привод, хи-хи. Вот-вот, видел ее? Нет, мне рассказывали, как она голая на балконе цветы поливала. Это после. В четырнадцать я приехал в Париж. Никого не знал, толокся по рынкам и церквям. Приметил мадам Шираз, ее каждый день обчищал алжирцы. Один подходил, спрашивал, вертел апельсин в руке, торговался. Делал вид! Тем временем, мелкий или двое сгребали с прилавка овощи, орехи, сельдерей, все тащили. Вот сволочи. Не до конца! Всегда оставляли старушке - на разгон. А ты-то как к ней прилип? Я чуял жадность. А? Когда мне было пять, мать ушла от нас к коммивояжеру. Угу, у меня дядя Сойер торговал. Утюги? Чайники? Пылесосы? «Амвей». Зубная паста? Она самая. Мать ушла с ним в самую стужу, зима лютовала, думал, у меня ноги замерзнут в стекло и треснут как сосульки, так было холодно. Коммивояжера звали Тим. Рыжий Тим. Ушастый Тим. Он был младше матери на одиннадцать лет. Они прожили три месяца. Потом Тим ушел от нее к Оливии, та только-только окончила школу. Ну, так рассказывала мама, а я теперь ни одному ее слову не верю. Да? Почему? Осторожно, здесь порог. Бррр, темно. Зачем мы туда идем? Я должен кое-что тебе показать. Нужно выждать время. Не ссы, вон так выключатель. Ты слушаешь? Мама свалила к Тиму, а Тим свалил к Оливии. Она вернулась? Как бы ни так. Переехала к ветерану на другую сторону улицы. Прикинь? Вся улица смотрела, как я перехожу дорогу, чтобы обнять мать. Отец курил на крыльце, ни слова мне не сказал, а мамин мужик как-то ляпнул: «Если бы он был мужик, взял бы пожарный топор или лом, и разнес бы мне всю хибару и хлебало заодно». Дерьмовая история Я запомнил эти слова, вызубрил намертво. Он был неплохой мужик - Джимми Тичер. Воевал в Афгане, поймал ребрами снитч от гранаты, еле выцарапали из него. Наверное, болело у него, по ночам стонал и скрипел зубами, мать поила его сиропом от кашля, кругом на подоконниках стояли флаконы. Джимми подарил мне четыре редкие бейсбольные карточки Нью-Йорк Янкиз. А я не собирал бейсбол! Я вообще по баскету перся. Короче, сплошной облом. Тебе вообще норм об этом говорить? Да-да, ценю твою деликатность. Я тебя еще не задолбал? Не, кайф, только давай местами поменяемся, курево прямо в лицо несет. И я, несу, несу... Всяко покруче радио, все равно ждем. Хотя место — ну, полный треш. Ждешь, как это свернет к мадам Шираз? Ты как-то сюда приехал. Чертовы бейсбольные карточки. Я ходил к матери через день. Отец погано готовил, плюс мама просила заносить ей почту, если что приходило на ее имя по-старинке на наш адрес. Джимми не пил. Никогда не видел его пьяным. Только заторможенным. Наверное, он был неплохой мужик, но картина с пожарным топором впечаталась мне в душу. Я спать не мог, представлял себе полированную красную ручку в своих руках, брызги щепок, трусливый вопль Джимми. Так начинается всякий стрем. Точно-точно! Всякий стрем.