Post #2362

Встреча в песках Измучившись бездельем, высосав досуха флягу, изучив местные бары и алчущие щели шлюх, разодрав шею ногтями и истоптав сапоги в гармошку, капрал Дженкинс присел на очередной безликий пригорок, вроде тех, под которыми в братских могилах истлели в пыль повстанцы. Дженкинс смотрел на сапоги, шагреневая кожа его жизни, заскорузлые, выбеленные морской солью, конопатые пороховыми ожогами, битые-стреляные, да еще и чужие. Дженкинс снял сапоги с трупа советского генерала, мертвым того усадили на трон чертовы ниггеры, оторвали голову, прикрутили заместо нее тыкву, напялили поверх фуражку, в прорези вставили фонарики на пальмовом масле — все, как на Хэллоуин, ниггеры очень его уважали и тыквы готовили со всем старанием. Глаза русского пылали от гнева. Ребятишки притащили кукурузу, вложили мертвому в руки, ноги стянули веревкой, в сапоги натолкали скорпионов, чтоб не убег. Чертовы ниггеры. Дженкинс не любил черных, желтых, красных, голубых. Порядочному человеку нечего звать себя через цвет. Вот Дженкинс был Штыком и любил приговаривать: «Насадись, насадись поглубже», хлопая по смуглым задам, отдавая предпочтение совсем юным, но жопастым. Дженкинс скинул советские сапоги, похлопал по карманам, выудил дюймовый окурок ливанской сигары, долго раскуривал, пряча в чаше ладоней, ветер снизу обжигал холодом и норовил затушить спичку, но Дженкинс справился, сидел вминая пригорок в прах, шевелил босыми пальцами, хмыкал, обнаружив, что пальцы левой посинели, а на правой отчётливо видна татуировка, которую по глубокой пьяни сделала ему художница из Ларнаки. Чем дольше Дженкинс сидел, тем глубже погружался в страдания, точно выхлебал полную кружку, вроде той, из которых они с ребятами хлестали черный эль, а после разбивали великанские эти кружки себе об лоб. Дженкинс чуял, что сидит на исполинском черепе, до глазниц врытом в землю. Он немертв, дышит потусторонней, омерзительной и запретной жизнью. «Чем отплатишь за простоту и спокойствие?» — спросил череп капрала Дженкинса. «Может, и ничем», — тот глубоко затянулся и на самом дне легких увидел всякое, что ничуть ему не понравилось. «Тогда останешься здесь навечно. Со мной», — череп дрогнул, Дженкинс понял, что так он смеется. «Не самое дурное место», — окурок обжег Дженкинсу пальцы, но он сделал еще две затяжки, одну глубже другой, набрал полную грудь дыма и с шумом отпустил на волю. Табачное облако родом из Ливана, побывавшее в теле американского солдата, поднялось зонтиком, в его дымке мерцали ранние звезды. Капрал Дженкинс поерзал, удобней определяя зад на макушке черепа. «Ты-то чего хочешь?» — задал Дженкинс самый истребительный свой вопрос. Этот вопрос скукоживал самых крутых мужиков, длил морщины у самых мудрых старух, водил за нос детей, и только шлюхи могли померить его кэшем. Но и шлюхам нужно было время, чтобы ответить. Сходу никто не брал быка за рога. Никто — по меркам капрала Дженкинса. Вот и череп не справился. Минуту молчали. Дженкинс слушал нытье простаты, череп скрипел песком на зубах. «От инженерного батальона зависит, — неожиданно здраво сказал череп, — вот вы, разведчики, разнюхаете, как положено, надеретесь в хлам, искупаетесь между ног, расцарапаете пластинки, может, заделаете детишек или сработаете натурщиками, напишите письма, сядете на перо. Но уйдете. Не останетесь здесь, живые». «Больно ты лиричен». «Мне все одно — гнить. Так хоть красоты хлебну напоследок». «А если предложат?» «Такие, как ты, что ли? — череп расхохотался, Дженкинс задом чуял, как звенит, отдаваясь в простате, эхо внутри пустоты, и это было приятное чувство, — Такие, как ты, приносят обещания, а уносят надежду, оставляют детей в подоле и девиц в облаках, битую посуду, стреляные гильзы, запах напалма по утрам. От тебя ничего хорошего я не жду». «Ты же вроде тут гнить собрался? Или это стон про последнее желание?»