Post #2720

Розовый сад Как только его ни называли, кем только ни клеймили: Холуй, Прыщ Генсека, Говноротый, Сиф, но больше всего его обижало это — Сблюй. Точно не было ни ансамбля из десяти праведников, держащих на руках маленький шахтерский город, точно не его полотна рифмовали учеников Христа и простой работный люд: продавщицу, милиционера, рыбака, кассиршу, учителя, бухгалтера, точно не он встал против целого съезда КПСС и сказал то, о чем все думали, но смертным страхом боялись Самого: «Не пушки нам нужны и не бомбы, а хлеб и коровы», точно не отказался от зарубежных премий, ни одной не взял, и даже не поехал на чествование, а дал концерты по всей стране, и выступал с ним большой симфонический оркестр, и даже сам он выходил на сцену, никем не опознанный, незамеченный, потому что в парике и с тромбоном, незаметно садился в заднем ряду и свидетельствовал, а музыка лилась и прославляла Союз, трудящихся и студентов, богатырей и матерей, хлебородов и мелиораторов, и на глазах у тысяч, а концерты те собирали стадионы, вспыхивало пламя, поднимались вверх дирижабли и несли за собой километры огненно-алого шелка, шелк им никто бы не лдал, ветер трепал крепкую подкладочную ткань, и такой хвалы было довольно, и люди пели, все жилы дрожали, до того единым фронтом, одним существом верили люди и пели. И вот он решился. Друг выковал фигуры. Другой сварил стекло. Третий разметил могилки и расположил по обеим частям сада задуманное. Вступил сентябрь, не успели, разминулись с теплом. Пришлось сокрыть брезентом. В октябре проклюнулось, разнесло антициклоном тучи, и он, не мешкая, объявил: третьего дня. Спал дурно, никак не мог собрать себя в костюм, оделся скромно: черная рубашка, серый свитер с вырезом в виде буквы V, волосы зачесал сперва, озлился и электробритвой снял под шесть миллиметров. Выглядел старым, чувствовал себя лихорадочно, спорил с зеркалом, снимал и надевал тапки, пока снизу не позвонил. Вмиг собрался и вышел. Собрались вчетвером, всеми, кто делал. Встали по углам, натянули брезент и тут ударило да так отчаянно, что сорвало шляпы, разметало волосы, трепало плащи и губы. Черный хлынул дождь и не удержали, порывом ветра вырвало брезент из рук, надулся, как парус и лег на рябую поверхность пруда. Там и утоп. Камеры стрекотали, журналисты слепили вспышками, и отчего-то никто не подходил ближе. Затем, так же молча, не прекращая стрелять со всех объективов, не дыша и не моргая пошли вкруг. Потом еще. И еще. Посреди, разделяя миры, стояло стекло, с одной стороны чистое, переливающееся волшебными разводами, с другой зеркальное, беспощадное. По ту сторону, где зеркало, меж могил, крестов, черепов и скелетов, играли двое: мальчик и девочка. По другую рос сад, едва подняла голову яблоня, торчали розовые кусты без цветов. «Что это?» — сглотнув, спросила одна, пожилая, но неизменно влиятельная обозревательница единственного телевизионного канала. «Отсюда, — сказал он, показывая сторону окна, где кусты и деревья скрывали собой обугленные черепа и могилы, а мальчик с девочкой светились, облитые дождем и вспышками фотоаппаратов, стекло оживляло статуи, стекло наделяло их движением, — мир глазами Бога». «Это что же? — закричала главный редактор журнала «Огонек», — Это как?» Обратной стороной зеркало не щадило ни себя, ни землю, ни зрители. Выщербленное, увеличивающее, бьющее с прицелом, оно разделяло мальчика с девочкой, были они мертвы и порознь, не играли, а падали, и смерть их была напрасной, и мир лежал в руинах, и не было спасения и бегства. «А так глазами Дьявола». И сломалась жизнь, лопнула ось у телеги, легли государственные награды в коробки, закрыли дачу на ремонт, отняли под предлогом «Победу», однажды включил телевизор, а там его обсуждают и не было в словах горечи или злобы, но за словами пряталась гниль. Троих, что с ним работали, скинули в отбой, один вроде как уехал в Иркутск и даже писал оттуда, но ни на звонки, ни на телеграммы не отвечал. Думали перенести «Розовый сад», но не знали, как подступиться.