Post #2881

- Какая она? — повторил Урюк и съежился от нашего внимания. - Она в платье белом в черный горох, — с мечтою сказал Лебедь, и тишина наплыла в землянку вновь, обняла нас, заодеялила, я аж ртом засопел открытым, мамка говорила: закрой рот свой, дураком выглядишь, а я всегда с открытым стою, когда хорошо мне, ну и пусть дурак, сами-то. - У нее руки сверху, вот тут, — на себе показал Лебедь, — мягкие и плотные такие, я взял ее с телеги спустить, за эти места прихватил, а они, как… как… - Как перина, — сказал Михалыч, и я вообще ему все простил, неправильно он все сказал, но голос его вынул из меня всю шмурдю, весь нагар этот гадский, сопли эти свечные, которые натекли от двух лет в окопах, фрицевы эти крики, уж больно кричали фрицы, когда мы в болото их палками толкали, у нас патроны кончились и у них, в ножи их брать — тошно, а в плен, ну куда мы с десятком фрицев в ста километрах глубоко в ихней жопе? Утопили. Батя велел потом этой водой всем умыться. Сахар восстал, но Батя в зубы ему сунул, и все пошли и умылись. Наутро все волосы с лица вылезли. Особенно смешно сам Батя выглядел. Совсем сопляк, а ротой командует. - Как мамка, — сглотнул Колбаса, он вечно жрать хочет, сколько ему лет — Колбаса врал, но я думаю, не боле пятнадцати, поэтому никто Колбасу не одернул, хорошо слово его в землянке гуляло, по волосам гладило. Я проверил — сало лежало в кармане, завернутое в платок. Негоже жидиться, вынул и Колбасе незаметно в карман сунул, нехай сожрет. - Очень оно теплое и упругое у нее было, — закончил Лебедь, глаза у него блестели, а сам моргал часто-часто. Не выдержал и в колени мордой уткнулся. - Ты лежал хоть с ней? — откуда-то сзади, как печку с холодом открыли: и лед, и прям ожог по всей шее, это Фельдфебель проснулся. - А ты завидуешь? — не разгибаясь, протянул нитку тепла Лебедь и осек поганца, мы уж все на подпрыге были — ну ты у нас щас получишь, гнида. — Тебе-то ни с женщиной не быть, ни с матерью не обняться. - Ни товарища Сталина в гузно целовать, — расхохотался Фельдфебель из темноты. Левым своим чутьем понял я, что цепляется он зубами за жизнь, качается из стороны в сторону, чтобы растравить нас, расколупать и радость нашу крохотную прикончить, потому ссытся Фельдфебель, на холодную дрисню исходит, до того страшно ему, что мы против него задумали. - Волосы у нее русые, — затянул вдруг Михалыч, густо и смачно, как песню, — а косынка крааааааснаааааая… - За руку ее возьму, — откликнулись вразнобой, но подстроились, сошлись голосами и полетели лебединой стаей втроем Сахар, Колбаса и Серый, — поведуууу на Спасскууууую. - На Большую Спасскую, — и откуда слово такое чудное смог выговорить, но ладно пел Урюк по-русски, чисто выговаривал, — аль на Мааа-луууу-ююююю. - До утра с тобой пойду, да познакомлю с мамою, — докончил Батя, входя в землянку. Потом молчали, о своем думали, руки о кружки грели. - Пора, — кивнул Батя на кусок темноты, где Фельдфебель трясся, и все на выход потянулись. Один я в землянке с упырем этим остался. - Чахлый, — заныл Фельдфебель, губы у него тряслись, я лампу запалил, чтобы видеть, как петлю затянуть покрепче, — Натаныч, жиденок, дай ножик. Ножиком мне по шее чиркни. — Натаныч, пожалуйста. Натаныч! — заорал хрипло, — сука, морда жидовская, замочи меня! Только я дело крепко знал, в пасть ему мешка кусок запихал, петлю на плечи надвинул — рано, на ноги вздернул, руки проверил — вроде не синие, хотя парни вязали крепко, могли и передавить. И на выход за собой потащил. Фельдфебель хоть и был из наших самый рослый, но со мной рядом — котенок. Когда поднимался, крышу чутка пошатал и вход, да и пусть, утром снимаемся отсюда. - Хвааааа! — рвал зубами мешок Фельдфебель, — Ыыыыааа! Пока вел его вдоль строя, все наши встали, руки вперед вытянули, каждый ему в веревку травинку или волос, или нитку с себя заправил. Я вытащил Фельдфебеля под дуб, три дня его искали, потом землянку меж корней рыли, жили, потолок коптили, песни корням пели, кровью из пальцев посеченных кору мазали. Перекинул веревку через сук, вытащил изо рта Фельдфебеля кляп.