Post #2884

Это происходит мгновенно. Только что вокруг была обычная жизнь, и вот ты в фильме ужасов. Пятигорск. Вечер. Франшизный барбершоп с именем. Я снимаю волосы, когда хочу остановить какой-то процесс, например, после сложной работы. Сейчас мне нужна легкость и молодость, мужчина резко скидывает несколько лет, когда бреется начисто, был крепкий дедок, стал голомордый юнец. Завтра мне в рейд, а в бою нужны силы. Я сажусь в кресло, и мозг сам собой начинает раскручивать утренний диалог, новую историю: как этот поход к мастеру опасной бритвы (никаких машинок, только лезвие, ритуал) может стать фильмом ужасов? Или превратиться в текст, что сложнее, буквы позволяют додумать, разогнать образы в голове, но я давным-давно не читал ничего, что по-настоящему напугало бы меня. А фильмы все еще справляются. Я падаю в детали: голова динозавра на стене, к чему бы это? Эти парни, что работают здесь, под маской людей они ящеры? Но это не страшно, скорее смешно или гротескно, а я хочу ледяного ужаса, чтобы примерзнуть к креслу. Что еще? Потолочные балки. Черт, здесь бестеневой свет как в операционном отделении. За этим светом не видно, что скрывает потолок, ох, блин, та самая сцена из подвала в «Джиперс-Криперс», вглядись посильнее, они там! Хорошо, уже лучше. Дальше. Сильнее. Клиенты. Кроме меня здесь двое парней. Они говорят про тачки, новая из салона два ляма. Вот уж реально страхи здорового человека. «За окнами чужой город (произносит закадровый густой баритон из русской озвучки «Города грехов»), они уже здесь, пришли за тобой, пока ты сидишь в кресле с теплым полотенцем на лице». Это знакомый страх. Не чудовища, но люди. Куда чаще незнакомцы, желающие твоих денег, айфона, кроссовок становятся проводниками поучительного, но весьма стремного опыта. Ведь настоящий страх бывает только там, где есть опасность для жизни, здоровья или безопасности тех, кто тебе дорог. И тут я влетаю в ужас с обеих ног. По телеку идут «Семь жизней» с Уиллом Смитом, душераздирающая драма, я плохо ее помню, я не хочу ее смотреть. Но я ее слышу. Опыт наваливается на меня всей своей иммерсивной тушей: сбоку жужжит машинка, по моей шее скребет лезвием барбер, иногда я вижу его бородатое лицо, Уилл Смит говорит Розарио Доусон: «А что, если у нас будут дети. Мы поженимся» (Нет! — шепчу я, — он врет! — я знаю, что будет дальше), у моего барбера желтая вязаная шапка, но свет сверху такой яркий, что я не понимаю, вдруг это операция, почему мне бреют голову и шею, что со мной? Динозавр на стене, расскажи! Чернота сверху наплывает между стропил. Жужжание — слух. Уилл Смит — слух. Тьма между стропил, шапочка, свет — зрение. Лосьон — запах. Кожа горит, кожа слышит. Это очень концентрированный опыт. Когда пасуют слова, барбер говорит: «О, вы, наверное, хочете смотреть». Хочете, он неправильно произносит слово, но это тоже часть истории, я говорю: нет, внутренний я кричит: мне и так слышно! Уилл Смит залезает в ванну со льдом. Я знаю, что он собрался делать, мысленно я ору: нет, подожди, это не выход, но Уилл Смит меня не слышит, история уже рассказана, кино снято, герой сделал то, на что обрёк себя сам. И я гоню себя в этот опыт, намеренно погружаюсь все глубже и глубже, тону в сопереживании, звук-запах-свет. Кто лежит на операционном столе? Этого мы пытаемся добиться своими играми, это умеет делать по-настоящему сильный автор: швырнуть своего зрителя/участника/игрока/читателя в настолько интенсивный, глубокий, проникающий опыт, что от него невозможно отвертеться. Это невозможно не чувствовать.