Post #3079

Мужественность. Бухара Я пишу эти строки в маленьком отеле Old Buhara. Этой главы вообще не должно быть. Я не собирался ее писать. Но днем, сидя в церкви Архистратига Михаила, я вдруг понял, что без рассказа, как я здесь очутился, причем тут одиночество и диалог с Богом, я не могу закончить этот текст. В Иране есть город Йезд, местные округло произносят Язд и очень им гордятся, Язд красивый, древний и гордый, сюда от верной смерти сбежали зороастрийцы, здесь сохранили свою веру до наших дней, и пусть нельзя уже оставлять тела на поживу стервятникам, и последний могильщик, знавший обряды и самолично возносивший мертвых на вершину Башни молчания, мертв, Язд жив и не намерен уступать времени. Язд помнит. В нем все еще горит священный огонь. И люди живыми восходят к вершинам смерти, оставляя им свои тени. Это город кирпича и песка, непобежденная столица старой веры. В черте города две Башни молчания. Со времен «Брандлькаста» я знаю, что любые башни отвечают мне, ведь я открыл главный секрет мироздания: весь мир сложен из башен. Я повторил путь могильщиков. Прежде это было бы невозможно. Только им дозволено было ступать на широкие ступени, только они под жгучим даже зимой небом заносили на вершину Башен мертвые тела, оставляли их солнцу, ветру и падальщикам, давали время когтям и клювам, собирали, что осталось после их трапезы, и складывали в каменную чашу в центре башни, останки заливали негашеной известью, выбеленные кости упокаивали в камне, потому что ни одна из стихий не должна касаться мертвой плоти. Вместе с десятками туристов мы поднялись на одну Башню, самую сохранную, совершенно пустую, наверху — площадка для тел и яма для останков, на площадку ведет низкий дверной проем, когда я торопился прочь — мне нужно было успеть на вторую Башню, осыпавшуюся, брошеную, человек-карта требовал, чтобы я поднялся на нее — я поспешил пройти сквозь проем назад и разбил голову, отделался малой кровью. Я не хотел, чтобы меня ждали, я не хотел идти, как все, поэтому рванул прямо по склону — вниз с одной, вверх на другую — и всего семь минут спустя, задыхаясь, взошел на вторую Башню. В такие минуты мне нужно дернуть себя за удила, приказать остановиться, замереть, принять момент. Я тону в моменте, я настолько растворяюсь в действии, что, вынырнув, не помню себя, я мокрый от пережитого, я не делал этого, я был моментом. Говорят, в этом и есть истинное погружение, но у меня острый синдром Фауста: и хотел бы остановить мгновение, и уже пропустил его. Поэтому я прошу себя вслух: Стой. Задержись. Прикоснись. Сядь. Убей гонку. Отгони страх. Дыши. Смотри. Чувствуй. Я сел на скалу, свесил ноги над бездной, посмотрел на серый и желтый Иран подо мной, вдохнул остывшее пламя Язда. На горизонте вставали круглые крыши и решетчатые ловцы ветра — бадгиры, которыми в мультиках про Алладина показывают древний Восток. Я видел старый город и присягал ему, что сделаю что-нибудь, но пока не понимал, что. В Йезде я понял, что эту книгу надо заканчивать. В Йезде я вспомнил апрель 2022 и нашу с Кабаном поездку в Узбекистан. В Йезде я увидел Бухару. Март два года назад. У Майкла Муркока есть книга, которую я не читал. Но ее название — «Пес войны и боль мира» настолько дословно передает мои переживания весны 2022, что я буду называть те дни именно так. Реальность треснула, в щели полезли клубы дыма, щупальцы и пасти. Работа отгнила и болталась на одном неуверенном суставе. Люди бежали из страны, лица сорваны, ворота сломлены, из песка глазницы сонные, отступать некуда, чемоданы, раздутые как трупы, билеты по цене комнаты на ВИЗе. Я прятался в коттедже у Кабана. Он читал новости и вспоминал вес автомата. Мы ели, они курили, досуг состоял из бесконечной готовки и хорошего кино на рипите, зачем пересматривать говно, когда человечество накопило пачку Звездных войн и фильмов Захарова, лажовые сериалы порой вторгались в нашу жизнь, но мы отшелушивали их как случайную грязь и ныряли в проверенные годами фильмы: Фарго, Властелин колец, Придержи тьму. Его предложил я, терпел, сталкиваясь с понарошечной смертью и мраком.