Post #3080

Но в какой-то момент не выдержал и взмолился: Давай, поедем куда-нибудь! Кабан немедленно откликнулся: Где тепло и недорого. На следующий день мы купили билеты в Самарканд. Мы тотально разные люди. Если бы не детский припой, надежная сцепка неоперившихся душ, мы никогда не то, что не дружили — не общались бы. Кабан — пес войны, убийца со стажем, занесенным в военный билет. Я — боль мира, помойный эльф, жрец дичи, писака-замарака с утопическими представлениями о реальности. Но детство намертво впаяло нас друг в друга, и переживать гулкую пустоту смысла мы отправились вдвоем. Уже в Бухаре, куда мы попали всего на сутки, посреди тепла и кирпичных кривых переулков, сидя в тени мавзолея Самонидов, перелезая через стены, отправляясь в ночное по городу, я понял, что хочу написать здесь роман. Два года спустя, оказавшись в Йезде, похожем на Бухару, я вспомнил это желание, и сказал: весной, два года спустя. Тогда зимой в Йезде я не знал о своих проблемах, но чувствовал их. Сейчас весной в Бухаре, мне кажется, что я никогда не на месте. Прикольно, что, когда я на целый день вышел в Бухару и начал по ней двигаться, город мне ответил. И я начал вести с ним и с собой этот диалог. Чем на самом деле сейчас является «Мужественность"? Зачем ее писать? Зачем ее дописывать именно здесь? Где бы я ни был — это не точка, в которой текст станет мне послушен. Где бы я ни был, очаг заморочек во мне. Где бы я ни был, мое место — храмы. И только я сегодня я понял, что прихожу туда, потому что единственный, кто отвечает мне понятным и разборчивым голосом из моего же рта — это Бог. Творческие переживания тем тупее, проще и сильнее, чем больше у тебя претензий к самому себе. Претензии? Это претензии в том числе на крутость, на какую-то самость, на уникальность и прочее. Я положил в этот текст очень много важности, а сейчас я приехал ломать ему хребет. Потому что я четко понимаю, что при всей важности ему нужно быть дописанным. Этот чудовищный оборот я допустил специально. Не я хочу дописать роман, не он должен быть написан. А ему нужно быть дописанным. Потому что он уже лег в чьи-то головы, и этот фоновый шум так сильно давит на меня. «Вот, пиши, а, где, а, когда?!" Это выматывает, соответствие какому-то внешнему зрителю, который ждет этот текст, хочет, ценит, любит его больше, чем меня. Бесит! Я случайно пришел в православный храм, у адвентистов седьмого дня был слишком скромный Дом Молитвы, храм католиков стоял заперт, на кресте сидела сорока. Во дворе церкви Архистратига Михаила стоял батюшка и разговаривал с тремя женщинами, одна заметила меня и спросила: «Вам открыть?» — и я понял, мне сюда. Нельзя пройти мимо, если для тебя открывают двери храма. Внутри было светло и ново, на белом потолке красиво выложен крест с неброскими инкрустациями, у Архистратига Михаила в Бухаре небольшой уютный храм, я обошел его весь, поздоровался глазами с Христом, отсеченной головой Крестителя, кивнул святым и апостолам и сел на лавку. Я был один, и мог вслух шептать свой диалог, потому что только с Богом я мог поговорить сейчас о чем-то важно. Как вышло, что Бог у меня фигура как психотерапевт. Потому что это единственный человек, с которым я могу быть абсолютно искренен. И когда я начал говорить с Богом, из меня полезло. Насколько темной комнатой является для меня смерть, и как оказался в Бухаре и что здесь со мной происходит. И что вся эта история началась в Иране этой зимой. И что, конечно же, именно там, я не зная о своих проблемах, я захотел попасть сюда, чтобы писать роман. Из меня полезла история про мой уход из отношений, как резко и неправильно я себя повел, из меня полезла другая история про Кей и как мне жалко, чем закончился полет бабочки с опаленными крыльями. Я говорил Богу, как мне печально, что я не могу написать открыто, с именами, как есть, могу, конечно, но это никуда не пойдет. Ведь все еще живы. Призраки места, я вспомнил храмы Парижа и Будапешта, Барселоны и Праги. Меня захлестнули воспоминания, как мы ходили в костел с Кей. И что было после. Как я расчесывал ее волосы пальцами. И как она это забыла.