Post #1479

Про ценности и дух народа Светлана Адоньева в проекте Полит.ру «После» говорит об идиологеме «дух народа» и ценности жертвенности: «Когда из довольно большого количества разных социально-территориальных организмов складываются империи, то есть общности как этнического типа, так и языкового типа и так далее — формируются властным образом нечто такое единое… здесь нужна идеологема. И эта идеологема — и есть «дух народа». Меня как раз в большей степени интересовали вещи, которые имеют отношение не к идеологии, а к общим чувствам и переживаниям. Некие коллективные переживания, каким-то образом созидающие ценности, которые разделяет группа. Я как-то думала про это, я думала, а где такие вот ценности живут, чтобы все начинали трепетать? И стало понятно, что эти ценности связаны с разнообразными невинно убиенными, будь то те, кто головы сложили в Гражданскую войну, ещё какую-то… Речь о культе героев. В начале советских времён — это, соответственно, были «жертвы революции». Появляется слово «жертва» — «жертва революции», дальше и другие жертвы. Вводится категория жертвенности как абсолютной ценности, и утверждается, что те, кто не пожертвовал собой, должен служить тем, кто собой пожертвовал. Эта конструкция созидалась энное количество времени. И если говорить про «русский характер», то миф о необходимости жертвовать собой ради общего блага точно там сидит». Ценность общественного служения — последствие советского воспитания, говорит Адоньева. «Жертвовать собой ради общего, — это тот крючок, на который нас можно ловить». «Это нечто больше, чем мы сами, — это такая эмоциональная метафизика». То есть переживание себя на границе своей субъективности: больше, чем я сам, больше, чем мое тело. Метафизическое переживание обеспечивает ценности и социальный договор. Берется она из нарратива. Нарратив у нас советский, нового не возникло. А разговоры об особом «русском национальном характере» — это и есть попытка создать новый нарратив. Только проблема в том, что это — фикция. Искусственный конструкт, которые не соответствует реальности (я бы сказала — его невозможно присвоить, потому что нет личного опыта, и поэтому работать он не будет). Чтобы изменить ценности, впитанные через ритуалы (в нашем случае — советские, они — часть внутреннего опыта, то есть присвоены), нужно открыть этот опыт и подвергнуть рефлексии — как говорит Адоньева, «чтобы разбираться с нашими мифологемами, нужна орда психотерапевтов». История о жертвах и о нашем долге перед ними — то, что в нас встроено. Но она — мелодраматическая. «Мелодраматическая конструкция как ментальность всё время создаёт злодеев и невинных жертв». Русский же традиционный эпос, говорит Адоньева, вообще не мелодраматичен — невинных жертв там никогда не убивают. Как и в греческом. Мелодраматическая ментальность — это установка (появилась в конце XVIII века), «где миром двигают злые силы, которые хотят недоброго мягким и нежным героям, страдающим от этих злых сил. И все мы должны собраться вокруг невинно гонимых, невинно страдающих, и защитить их от злодеев». То есть человек солидаризируется с жертвой: «Когда я солидаризируюсь с жертвой, я говорю, что я невинный — так же, как и жертва, и есть враги, с которыми надо бороться, для того чтобы жертвы не страдали». За представлением о невинных жертвах стоит история о «праведном негодовании» — «за мелодраматической ментальностью скрывается некоторое специальное отношение к миру, который мне должен, он мне должен просто по праву моего рождения всякое разное. И следующим шагом за этим будет, конечно, ресентимент». «Возможны только две позиции — ты в центре своего мира или ты никогда не в центре своего мира, ты всё время смещён, и поэтому тебе в этот центр никак не прийти. Позиция ресентимента — это позиция социального смещения, отсутствие у тебя такой точки социального пространства, которую ты законно, уверенно и спокойно занимаешь».