Post #1584

О свободе слова и идентичности Цензура началась не первого декабря, и даже не 24 февраля — гораздо раньше. Когда-то я зафиксировала внутри себя вопрос для самопроверки: когда запреты лично для меня станут невыносимыми? Я спрашивала себя регулярно, много раз. И вот теперь есть ответ: в ноябре 2022 года. Дело не в том, что я чего-то не понимала или игнорировала — увы, у меня никогда не получалось заниматься внутренней эмиграцией. Просто я весьма стойкая и упрямая. Но последний месяц меня буквально тошнит от невозможности говорить публично прямо. Правила игры этого режима понятны — максимально размыть эти самые правила, чтобы человека парализовало. Наказать можно любого за что угодно — когда выпадет жребий, ухватятся за какой-нибудь пустяк. Но подставиться по мелочи не хочется — если уж платить, то за что-нибудь существенное. Поэтому я понимаю тех, кто уехал — жить без этой «русской рулетки» и словесной акробатики. Когда я говорила, что цензура — это больно, то не заигрывала: не лежать на полу, который бьет током, а выходить из клетки — вполне адекватное поведение. Я, наверное, раньше плохо осознавала, что говорить прямо и честно — даже не ценность, а моя черта характера. Часть идентичности. Монетка о двух сторонах, где недостаток — патологическое неумение врать противоречит общественно-политической ситуации. Эта черта делала меня белой вороной в семье — по понятным причинам: прабабушка пережила немецкую оккупацию во время Второй Мировой, бабушка застала ее старшим ребенком. Не рассказывай ничего посторонним, никогда не говори честно о себе и своих чувствах — опыт, который наверняка пригодился маме в девяностые. И вот я, чувствительный и прямолинейный потомок, на котором молчание могло бы закончиться, а не снова превращаться в навык. Жаль, конечно, что с прабабушкой не поговорить. Не увидеть, какой она была до войны. Не расспросить что она думала, когда на нее свои же написали донос. Как это — стирать и таить свою личность, чтобы выжить. Я думаю, у нее нашлась бы парочка актуальных советов. Вчера прочитала у Ясперса: «гордость, ложно считающая себя мужественной, а на самом деле увиливающая, прибегает к молчанию как к последнему оставшемуся при полной беспомощности боевому приему». А еще раньше — у Ханны Арендт в «Банальности зла»: о том, что зло — это даже не физическое уничтожение людей, а намерение их сломать внутри. Это и есть самое тяжелое преступление против человечества. И если я могу только свидетельствовать его, рефлексировать — то да, пусть будет так. Но молчание, даже внутри страны, не выход.