Post #441

Небольшая история о женской способности оправдать молчание очередного тюбика. Есть такое письмо 1917 года, написанное Ларисой Рейснер. Письмо Мне подали письмо в горящий бред траншеи. Я не прочел его, – и это так понятно: Уже десятый день, не разгибая шеи, Я превращал людей в гноящиеся пятна. Потом, оставив дно оледенелой ямы, Захвачен шествием необозримой тучи, Я нес ослепший гнев, бессмысленно упрямый, На белый серп огней и на плетень колючий. Ученый и поэт, любивший песни Тассо, Я, отвергавший жизнь во имя райской лени, Учился потрошить измученное мясо, Калечить черепа и разбивать колени. Твое письмо со мной. Нетронуты печати. Я не прочел его. И это так понятно. Я только мертвый штык ожесточенной рати, И речь любви твоей не смоет крови пятна Я почему-то думала, что это стихотворение Николая Гумилева, который, собственно, был на фронте, и все периодически вспоминала его и мысленно восхищалась образом про гноящиеся пятна. И думала, как это верно написано. Тем более, тем более, что человек на фронте был, думала я. А хуюшки. История там другая. И куда интереснее. Эта Лариса Рейснер состояла в переписке с Гумилевым. Притом, романтического толка. И в какой-то момент он перестал ей отвечать. И она написала эти стихи, как бы выстраивая версию, почему он ей не пишет. Ну мы?!