Вопреки всему | Итиль Тёмная

«Разработала схему по распространению литературы среди несовершеннолетних». Такая формулировка в отношении книжного издательства — это, конечно, издевательство под видом работы. И если дописать четыре буквы «ЛГБТ» перед словом «литература», менее издевательским это не станет. Впрочем, издевательская формулировка была использована уже в Деле № 1 об «ЛГБТ-экстремизме». Напомню, там «в ходе следствия установлено, что обвиняемые […] работали в баре Роse, обеспечивали его функционирование».

Ну не читала я «Лето в пионерском галстуке» и не хочу, хватит его пиарить, Россия!

Закон о внесудебной блокировке сайтов стал одной из первых репрессивных норм новой путинской шестилетки: депутаты от «Единой России» внесли его в Госдуму через месяц после побоища на Болотной. […] Впоследствии власти последовательно расширяли формальные основания для цензуры. Спустя два года у Роскомнадзора появилось право блокировать любые сайты с призывами к «несанкционированным акциям» и «осуществлению экстремистской деятельности» — так под ударом оказался любой неугодный политический проект. Дальше ограничения росли как снежный ком: блокировка за хранение персональных данных россиян за пределами страны (2014 год), блокировка за отказ передать «ключи шифрования» ФСБ (2016), блокировка за «явное неуважение» к власти в материалах сайта (2019), за «пропаганду ЛГБТ» и за «дискредитацию вооруженных сил» (2022). Отдельно с 2023 года запрещено рассказывать о способах обхода блокировок, то есть прежде всего VPN […]. Наконец, в дополнение к этим бесконечным ограничениям в 2024 году Путин получил право лично ограничивать почти любую информацию в интернете — «в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, обеспечения обороны страны и безопасности государства». Андрей Захаров — «Русский киберпанк» (2025) С «пропагандой ЛГБТ» Захаров ошибся, её законодательно запретили в России в 2012 году, на федеральном уровне — в 2013-м. Эта ошибка бесит, конечно: ух, не смог либеральный журналист в таком простом вопросе разобраться, а ведь ещё та, первая версия закона сильно ударила по ЛГБТ+ людям и очень многих заставила цензурировать своё поведение. Но заодно эта ошибка (и не один только Захаров её делает) показывает, насколько «угроза пропаганды ЛГБТ» — вымышленный конструкт. Никто её не видел, даже те, кто громче всех о ней кричали. Никто и сейчас никакой угрозы не видит, просто используют закон, как инструмент насилия над теми, кто не нравится. Те же самые праваки, которые сейчас доносы на любой микроканал в Генпрокуратуру строчат, могли делать это десять лет подряд, причём на основании того же закона и с теми же аргументами. Но не делали ведь.

СЛУЖУ САТАНЕ, МАСОНАМ, АМЕРИКАНСКОМУ ПРАВИТЕЛЬСТВУ, ВООБЩЕ ВСЕМУ ЗЛОМУ ШЕПЧУ ПРОПАГАНДУ ЧЕРЕЗ ЭКРАН, ПРИВОЖУ В ДЕЙСТВИЕ НЕХОРОШИЙ ПЛАН, МЕРЗОСТЬ ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННУЮ, СЕКС НЕ ПО ГОСТУ, НЕ ИЗ ТОГО РЕЕСТРА

(если вам ничего не говорит "недавний пост Юлии Цветковой" - пропускайте) Разговоры про "баснословные деньги" и "грантоедство" имеют смысл ровно в одном случае. Когда указывается, кто же именно присвоил или растратил. Сколько, когда и каким образом. Ну, как делают ребята из ФБК, например; можно не настолько масштабно, но всё равно пусть будет конкретика. "Ян Дворкин на деньги с гранта вместо того, чтоб оплачивать стороннего консультанта, заказал консультацию у своего кота, оплатил коту по удвоенной цене и полученные деньги пустил на три импортных пуховика; об этом рассказала мне бывшая волонтёрка Центра Т и её слова подтвердил незнакомый с ней сотрудник ЛГБТ-сети" (всем понятно, что цитата -- пародия и что эти реальные люди и организации ни в чём описанном не отмечены? Если нет, то это пародия, заявляю прямо) А в нынешнем виде тут не о чем говорить и, сверх того, при всём моём сочувствии к Юлии Цветковой -- все следующие посты будут восприниматься как "я тут обиделась и мне херово".

И да, главное с Цветковой. Сорян, но призывать наши дорогие органы сажать за «деньги западных НКО» — это дно днищенского дна.

Прочитал посты Юлии Цветковой и ответ Итиль — да, отлично всё понимаю и меня спросить забыли, но всё-таки: хм, а при чём тут «ЛГБТ-активизм»? Т.е. я верю, конечно, что перечисленные проблемы совершенно реальны, хотя вот Алекса совершенно резонно заметила, что подобные обвинения в разворовывании грантов стоит предъявлять вместе с конкретикой — кто, когда, на чём и, желательно, сколько. Но я верю и без конкретики, поскольку разворовывание, кумовство, заметание мусора под ковёр etc etc etc я могу найти в абсолютно любом движе Россиюшки, и непонятно, почему конкретно этот движ будет радикально отличаться. Настолько «в любом», что если я даже возьму что-то максимально разом во всех смыслах противоположное ЛГБТ-активизму — скажем, Z-тусовку и тамошнее волонтёрство, то увижу ровно те же самые проблемы. Разные среды будут давать разную специфику, но принципиально проблемы останутся теми же, как и меры противодействия/предупреждения — гласность, аудит, отказ от тусовочности и прочее. А вот говорить с придыханием «это иностранные деньги» — это да, это уже шаг в сторону русской государственной пропаганды. Как и неопределённое «ЛГБТ-активизм» вместо фамилий.

Если в моих штрафах за ЛГБТ+ пропаганду не будет этой картинки, я буду постить её до тех пор, пока не будет

Третий, а я всё ещё не знаю, какие посты мне особенно удались

Реакция Николая показывает, что мои посты выглядят согласием с постами Юлии, в то время как я на противоположной стороне от неё. Вывода у меня нет, потому что их у Юлии нет. Примеров нет по той же причине. [У Николая вывода, к слову, тоже нет, хотя ему,…

Реакция Николая показывает, что мои посты выглядят согласием с постами Юлии, в то время как я на противоположной стороне от неё. Вывода у меня нет, потому что их у Юлии нет. Примеров нет по той же причине. [У Николая вывода, к слову, тоже нет, хотя ему, возможно, показалось иначе.]

Рядом с коррупцией почти всегда идёт некомпетентность. Потому что система, в которой нет подотчётности, не обязана реально выполнять свою функцию. В нашем случае функция была простой и страшной: защищать. Спасать. Вывозить. Сопровождать. Доводить до безопасности. Давать не красивый нарратив, а реальный результат. И если человек не был эвакуирован вовремя, если кто-то не получил маршрут спасения, не получил убежища, не получил поддержки в момент прямой угрозы, это не всегда вопрос злого умысла. Иногда это вопрос неспособности института делать то, ради чего он существует. Но для того, кто остался без защиты, разница между злым умыслом и некомпетентностью не так уж велика. При этом важно понять ещё одну вещь: это не патология только ЛГБТ-активизма. Это вообще болезнь всего российского гражданского поля. Везде, где в авторитарной стране появляются посредники между уязвимой группой и ресурсами, очень быстро возникает один и тот же сюжет: монополия на представительство, культ бренда, закрытость, фаворитизм, дефицит обратной связи, неприкасаемые фигуры, которые публично говорят от имени всех, а реально отвечают только перед донорами и кругом своих. Это видно в правозащитной среде, в медиа, в оппозиционной политике, в региональном активизме. Так что дело не в одной радуге. Дело в том, как в России вообще устроено распределение ресурсов внутри любых «благих» сред. Но из этого не следует, что надо всё сжечь, всех возненавидеть и на этом остановиться. Наоборот. Из этого следует более взрослый и неприятный вывод: спасение утопающих действительно слишком часто оказывается делом рук самих утопающих. Это не романтический лозунг, а констатация. Нельзя бесконечно ждать, что где-то там, в столицах, в брендовых структурах, среди громких имён, сидит кто-то, кто однажды честно и бескорыстно выстроит справедливую систему за нас. Не выстроит. Или выстроит только в той мере, в какой мы сами заставим её стать подотчётной. А если не заставим, значит, надо строить своё. И вот здесь начинается самое важное. Те, кого мы критикуем, — не государство. Их не нужно свергать, чтобы делать альтернативу. Нам не нужно завоёвывать Кремль, чтобы открыть свой безопасный канал помощи, свой фонд солидарности, свой маршрут эвакуации, свою микросеть доверия, свой стандарт честности. Нам не обязательно иметь бюджеты столичных проектов, чтобы действовать достойно. Мы не вывезем «вагонами», не купим медийную поддержку у знаменитостей, не запустим федеральный бренд. Но мы можем делать работу своего масштаба — честно, внятно, без торговли мандатом, без превращения людей в расходный материал. И здесь происходит поворот, который важнее всей критики. ЛГБТ-активизм — это не только набор раскрученных брендов, от которых уже тошнит. Это не только комьюнити-центры, доноры и знакомые фамилии. ЛГБТ-активизм — это мы. Это те, кто рядом. Это друзья, партнёры, соратники, те, кому мы уже сейчас помогаем и кто помогает нам. Это маленькая работа, которая может быть гораздо честнее большой. Это локальные стандарты, которые могут оказаться прочнее громких деклараций. Это наши собственные институты, если мы наконец перестанем смотреть на институты как на чужую собственность. Поэтому вывод, которого нет у авторок, всё-таки возможен. Он не утешительный, но ясный. Проблема не в том, что ЛГБТ-люди плохие и не в том, что активизм по природе своей прогнил. Проблема в том, что в отсутствие демократии, контроля и политической субъектности любой институт вырождается в систему личного распоряжения ресурсами. Значит, задача не в том, чтобы просто ненавидеть старых феодалов. Задача в том, чтобы перестать считать их единственной возможной формой нашей коллективной жизни. Пора взрослеть. Пора строить своё. И пора мерить ценность активизма не брендом, не грантом и не отчётом, а тем, стало ли после него кому-то безопаснее жить.