Post #4615

Рядом с коррупцией почти всегда идёт некомпетентность. Потому что система, в которой нет подотчётности, не обязана реально выполнять свою функцию. В нашем случае функция была простой и страшной: защищать. Спасать. Вывозить. Сопровождать. Доводить до безопасности. Давать не красивый нарратив, а реальный результат. И если человек не был эвакуирован вовремя, если кто-то не получил маршрут спасения, не получил убежища, не получил поддержки в момент прямой угрозы, это не всегда вопрос злого умысла. Иногда это вопрос неспособности института делать то, ради чего он существует. Но для того, кто остался без защиты, разница между злым умыслом и некомпетентностью не так уж велика. При этом важно понять ещё одну вещь: это не патология только ЛГБТ-активизма. Это вообще болезнь всего российского гражданского поля. Везде, где в авторитарной стране появляются посредники между уязвимой группой и ресурсами, очень быстро возникает один и тот же сюжет: монополия на представительство, культ бренда, закрытость, фаворитизм, дефицит обратной связи, неприкасаемые фигуры, которые публично говорят от имени всех, а реально отвечают только перед донорами и кругом своих. Это видно в правозащитной среде, в медиа, в оппозиционной политике, в региональном активизме. Так что дело не в одной радуге. Дело в том, как в России вообще устроено распределение ресурсов внутри любых «благих» сред. Но из этого не следует, что надо всё сжечь, всех возненавидеть и на этом остановиться. Наоборот. Из этого следует более взрослый и неприятный вывод: спасение утопающих действительно слишком часто оказывается делом рук самих утопающих. Это не романтический лозунг, а констатация. Нельзя бесконечно ждать, что где-то там, в столицах, в брендовых структурах, среди громких имён, сидит кто-то, кто однажды честно и бескорыстно выстроит справедливую систему за нас. Не выстроит. Или выстроит только в той мере, в какой мы сами заставим её стать подотчётной. А если не заставим, значит, надо строить своё. И вот здесь начинается самое важное. Те, кого мы критикуем, — не государство. Их не нужно свергать, чтобы делать альтернативу. Нам не нужно завоёвывать Кремль, чтобы открыть свой безопасный канал помощи, свой фонд солидарности, свой маршрут эвакуации, свою микросеть доверия, свой стандарт честности. Нам не обязательно иметь бюджеты столичных проектов, чтобы действовать достойно. Мы не вывезем «вагонами», не купим медийную поддержку у знаменитостей, не запустим федеральный бренд. Но мы можем делать работу своего масштаба — честно, внятно, без торговли мандатом, без превращения людей в расходный материал. И здесь происходит поворот, который важнее всей критики. ЛГБТ-активизм — это не только набор раскрученных брендов, от которых уже тошнит. Это не только комьюнити-центры, доноры и знакомые фамилии. ЛГБТ-активизм — это мы. Это те, кто рядом. Это друзья, партнёры, соратники, те, кому мы уже сейчас помогаем и кто помогает нам. Это маленькая работа, которая может быть гораздо честнее большой. Это локальные стандарты, которые могут оказаться прочнее громких деклараций. Это наши собственные институты, если мы наконец перестанем смотреть на институты как на чужую собственность. Поэтому вывод, которого нет у авторок, всё-таки возможен. Он не утешительный, но ясный. Проблема не в том, что ЛГБТ-люди плохие и не в том, что активизм по природе своей прогнил. Проблема в том, что в отсутствие демократии, контроля и политической субъектности любой институт вырождается в систему личного распоряжения ресурсами. Значит, задача не в том, чтобы просто ненавидеть старых феодалов. Задача в том, чтобы перестать считать их единственной возможной формой нашей коллективной жизни. Пора взрослеть. Пора строить своё. И пора мерить ценность активизма не брендом, не грантом и не отчётом, а тем, стало ли после него кому-то безопаснее жить.