Post #5921

Тело есть, тела нет. Ив Кляйн умер всего в 34 года. Вся его карьера уложилась в 7–8 лет, но он, казалось, стремился использовать каждое мгновение и его наследие состоит не столько в международном синем цвете Кляйна, сколько в умении увидеть в пустоте главную точку сборки современности. И показать ее так, чтобы пробрало самого случайного зрителя. Он пришел к искусству через контроль над телом — в молодости жил в Японии, где занимался дзюдо. Его сформировал опыт постоянной самодисциплины, контроля над собственным телом, острым пониманием того, зачем нужна пустые пространства и как их использовать. Кляйн воспринимал жизнь как упражнение в искусстве; мифостроение для него вообще казалось основным и ключевым занятием художника. Разные маски и образы, которые он менял в течение своей короткой жизни, для него были таким же высказыванием как и сами его работы. А, наверное, даже важнее. Жизнь — это текст, переполненный символами и нужна какая-то особая рамка, чтобы их правильно прочитать: тогда картинка сложится как надо. В качестве навигационных карт по морю символов Кляйн использовал разные материалы, но душа его склонялась к эзотерике и розенкрейцерству, к размышлениям об алхимической триаде синий-розовый-золото, к анализу жизнеописания Святой Риты Кашийской. Его синий — невероятно глубокий; не небесный и не морской, а какой-то внеземной цвет, в котором хочется забыться и потонуть; таким синим раскрашивают дома в медине Шефшауэна, в этом синем слышится пение ангелов и зов небесных труб. Но эта синева содержит в себе и страшное — она служит порталом между двумя мирами, реальным и выдуманным. «Я манипулировал силами пустоты…» Создавая свою работу «Хиросима», Кляйн вдохновлялся атомными тенями — следами испепеленных атомной бомбой людей, которые оставались на стенах и на земле в сгоревшем в атомном огне городе. Люди превратились в пыль — и на камне остался лишь их абрис, тень без оболочки и без объекта его отбрасывающего. След на песке от ступни, которая уже распалась на атомы. С другой стороны, он показывал, что пустота — это не просто отсутствие, но и явление, которое еще нужно понять и подчинить. К этому пониманию он шел постепенно — начал с того, что в 1958 году позвал на открытие выставки Le Vide, где двум тысячам человек предложил полюбоваться пустыми стенами галереи. Когда смотришь на «Хиросиму», то сначала тебе кажется, что ты видишь контуры танцующих людей. Будто бы даже видится что-то общее с танцующими фигурами с картины Жана Мишеля Баския; можно прислушаться и услышать музыку и ритм. Но следом доходит понимание, что это тени от того, чего больше нет, что перед нами вход в пустоту — причем вход, который доступен для каждого. Перед нами слепок с жизни не только тех, кто погиб в Хиросиме и Нагасаки, но и с нашей собственной; то, что останется от нас, вряд ли превысит объемами полоску пепла, абрис нашего тела. Именно тело становится средством выхода к нематериальному, а нематериальное всё время требует телесного подтверждения. Они связаны друг с другом неразрывно. Присутствие здесь живет через отсутствие. Глубокая синева «Хиросимы» тянет на дно, в пустоту — а потом заставляет воспарить над реальностью. В пустоту потом устремится один японский художник, который расстелит на земле чистый холст и прыгнет на него с огромной высоты, завещав то полотно, которое получится после этого акта, Токийскому музею современного искусства. Музей картину не принял, а самого Кляйна эта история напугала — кажется, потому что он понял, что тот японец разобрался в его искусстве до самого конца. «Я, без „я“, стал единым с самой жизнью. Все мои жесты, движения, действия, творения были этой жизнью — изначальной или сущностной в самой себе». В темноте кинозала легко потеряться; на полтора, два, а то и три часа ты как будто исчезаешь для мира — и даже для других участников сеанса. В темноту кинотеатра в Каннах вошел Ив Кляйн — во время просмотра «Собачего мира» у него случился сердечный приступ. В течение следующего месяца их последовало еще два. И Кляйна не стало. А круги на синем расходятся до сих пор. #сенников#коврик_у_кенотафа