Даниил Бейслехем

А знаете, когда-то первое мая было не днем шашлыков, а праздником защиты прав трудящихся. Сегодня это звучит как строчка из истории, но за ней стоит вполне конкретный эпизод. В 1886 году в Чикаго рабочие вышли требовать восьмичасового дня. Не удаленку и не соцпакет, а просто возможность работать меньше двенадцати часов в сутки. Мирный митинг закончился взрывом на площади Хеймаркет, расстрелами и судом, который вошел в историю как расправа над профсоюзными активистами. После этого Первомай и стал международным днем солидарности. Не днем отдыха, а днем, когда о своих правах заявляют вслух. Сто тридцать лет спустя мы получили ровно то, за что они боролись, и благополучно забыли, какой ценой. Коллективное действие свелось к коллективной закупке мяса. Это не преступление, и ностальгия по баррикадам тут ни к чему. Но есть в этом немного пугающая ирония — право голоса, добытое когда-то огромным риском, превратилось в ежегодный ритуал тихого безразличия. Мы перестали даже думать, что свои права можно не просто иметь, но и отстаивать. Ведь мангал не требует солидарности, он требует только розжига.

— Вот узнал бы царь! — Ух уж плохие чинуши, от царя все скрывают. — Не ну всем же понятно что царем помыкают, не может же один человек всем управлять И прочие мысли можно часто услышать в публичном дискусе. Но почему то никто не отвечает на вопрос, раз царь такой простофиля, то зачем он нужен. Все просто, такая концепция не нова для человечества и нужна не для описание ситуации, а лишь для того что бы спасти репутацию того самого. Классическим примером здесь служит фигура Николая II в массовом сознании предреволюционной эпохи. Десятилетиями культивировался образ святого, которого будто бы предали собственные министры, генералы, придворные и даже ближайшая родня. «Царь хороший — бояре плохие», именно эта формула активно работала в монархической среде. Мол, государь искренне желал народу добра, но тёмные силы, распутинщина, бездарные сановники скрывали от него правду, не исполняли высочайшую волю и довели страну до катастрофы. Тот же миф о царе-простофиле, которого все обманывали позволял сохранять почти религиозное почитание особы императора, списывая системный кризис на отдельные персоналии, а не на авторитарную конструкцию власти как таковую. Однако любой непредвзятый анализ показывает, в самодержавной модели именно фигура первого лица является единственным реальным источником решений, фильтром информации и последней инстанцией ответственности. Николай II десятилетиями лично отбирал министров, отвергал или кадрировал доклады, сознательно консервировал архаичную систему управления и блокировал любые попытки передать хотя бы часть полномочий компетентным институтам. Даже если предположить, что ему действительно не докладывали, то это лишь означает, что он сознательно выстроил такую вертикаль, где правду говорить было смертельно опасно, а угодничество вознаграждалось. В авторитарной вертикали глава не может не знать ключевых вещей, либо он сознательно избегает знания, чтобы оставить себе пространство для манёвра и перекладывания вины. В авторитарных режимах принципиально нельзя снимать ответственность с верховного правителя, переадресовывая её чиновникам, окружению или предателям, пятой колонне или врагам из вне. Именно концентрация неограниченных полномочий наверху делает правителя автором любой значимой катастрофы, хочет он того или нет. Миф о «добром царе, которого скрывают», не аналитическая категория, а инструмент самосохранения самой диктатуры. Он даёт обществу удобную, эмоционально комфортную иллюзию, не покушаясь на принцип единовластия, и тем самым продлевает жизнь системе, которая иначе рухнула бы под грузом очевидных фактов. Снимая с автократа бремя ответственности, мы не щадим его репутацию, мы обслуживаем машину бесконтрольной власти.

Оно вышло 🤡 Учебники по обществознанию 9-11 класс под редакцией Медведева

В двух столицах снег, интересно, это как-то связано с борьбой против боевых комаров?

Монголия, наш сосед, о котором будто бы забыл мир. Вроде бы всем известная страна, ведь именно они под предводительством Чингисхана создали империю, что простиралась от Тихого океана до Восточной Европы. Монгольские войска дошли до Руси, вплоть до Новгорода, покорили Китай, а их потомки даже пытались взять Япония. Это была одна из крупнейших империй в истории человечества, оставившая после себя не только разрушения, но и огромные торговые и культурные связи между Востоком и Западом. Позже, уже в XX веке, Монголия оказалась в тени другой силы, СССР. Фактически став вассалом, страна прошла через социалистический этап, коллективизация, плановая экономика, идеология. И при этом, почти незаметное для остального мира участие во Второй мировой: поставки продовольствия, одежды, лошадей. Монголия не была фронтом, но была тылом. А затем резкий поворот. В начале 1990х, на фоне распада социалистической системы, страна выбрала путь, который для неё не был очевиден. Мирный переход к демократии. Без масштабного насилия, без гражданской войны, без возврата к жёсткой диктатуре. Это решение во многом определило её дальнейшую судьбу. И вот здесь начинается самая неожиданная часть истории. Монголия, зажатая между Россией и Китаем, без выхода к морю, с суровым климатом и ограниченной экономикой, не растворилась и не закрылась. Напротив, она выстроила работающие демократические институты. Здесь проходят конкурентные выборы, власть действительно меняется, а общество сохраняет возможность влиять на политику. Для региона это скорее исключение, чем правило. И что важно, это не просто красивая вывеска. Демократия в Монголии выполняет вполне практическую функцию. Во-первых, она создаёт баланс между элитами. Ни одна группа не может полностью захватить власть, а значит, снижается риск резких перекосов и долгих стагнаций. Во-вторых, она позволяет обществу реагировать на кризисы, через выборы, протесты, общественные дискуссии. Это особенно важно для страны, зависящей от сырьевой экономики, где ошибки власти быстро становятся ощутимыми для всех. Кроме того, открытая политическая система делает Монголию более предсказуемым партнёром на международной арене. Это помогает ей выстраивать отношения не только с соседями, но и с третьими партнёрами, балансируя между Россией и Китаем, не попадая в полную зависимость от одного из них. Для небольшой страны это вопрос не идеологии, а выживания. Конечно, у страны хватает проблем. Зависимость от добычи полезных ископаемых, экономические кризисы, неравенство, суровые зимы, которые регулярно испытывают население на прочность. Но при всём этом Монголия не скатывается в авторитаризм — путь, который часто выбирают государства в похожих условиях. И в этом, пожалуй, главный вывод. Монголия показывает, что демократия, это не привилегия благополучных стран, а рабочий инструмент развития. Даже там, где степи, морозы и сложное соседство с великими державами, она помогает удерживать баланс, корректировать ошибки и сохранять движение вперёд. Не идеальное, не быстрое, но устойчивое и живое.

Дискуссия — нужны ли России законы, защищающие веру?

Почему закон о защите чувств верующих не должен распространяться на христиан? Вот была у законотворцев мысль, может они ее даже считали отличной, а давайте защитим наших верующих от всяких бяк и бук. Запретим их оскорблять. Поговорим о самой большой конфессии в России — христиане, а если конкретнее, то православные. Конечно те, кто себя причисляют к православным, дай бог раз в год на Пасху кулич съедят и на этом их вера закончится, но возьмем всё так, как должно быть, раз уж они причисляют себя к православным. И вот тут возникает главное противоречие, о которое разбивается вся законотворческая логика. Христианство, это единственная, пожалуй, религиозная система, в которой невозможность оскорбить верующего заложена в самом фундаменте вероучения. Создавая закон о защите чувств верующих применительно к православию, государство либо демонстрирует полное незнание матчасти, либо сознательно подменяет духовное юридическим, играя в опасную игру. Давайте откроем тексты, на которых, по идее, и должны базироваться эти самые чувства. Что говорит Христос в Нагорной проповеди? «А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф. 5:39). Что говорит Апостол Павел? «Злословят нас, мы благословляем» (1 Кор. 4:12). Или вот прямое руководство к действию, которое полностью уничтожает необходимость в 148-й статье УК и 5.61 КоАП для христианина: «Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте» (Рим. 12:14). Суть христианского подвига, это стяжание Духа Святого и обожение через смирение. Оскорбление, нанесенное христианину, в рамках его собственной веры, это не повод бежать к прокурору, а тест на подлинность его веры. Если тебя обозвали или написали карикатуру, то истинно верующий должен, согласно своему Писанию, испытать не гнев и обиду, а радость от того, что удостоился поношения за Имя Христово, и помолиться за обидчика. Когда православный активист тащит в суд блогера за пост «Бога нет», он расписывается в одном из двух: либо он не понимает своей веры (и тогда его чувства это просто мирская обида, а не религиозные чувства), либо он понимает, что его вера настолько слаба, что рухнет от фразы, и требует государственных костылей для ее спасения. Но самое страшное даже не это. Страшно то, что закон о защите чувств верующих вводит в правовое поле принципиально чуждую православию категорию «чести» в мирском, юридическом смысле. Святые учили: честь христианина — это Крест и поругание, а не броня из статей Уголовного кодекса. Святитель Иоанн Златоуст писал: «Обидел ли тебя кто? Ты молчи и благословляй; и ты подражаешь Владыке». Получается абсурдная ситуация: государство защищает то, что сама религия защищать запрещает, тем самым поощряя в верующих не добродетели, а гордыню, самый страшный, по учению грех. Главная проблема этого закона не в богословском несоответствии, а в социальной деформации, которую он порождает. Вводя специальную норму для защиты эмоционального комфорта одной группы, государство переквалифицирует частную обиду в государственное преследование. Там, где взрослый человек мог бы просто проигнорировать глупую шутку или посчитать её мнением дурака, закон предлагает ему путь к удовлетворению уязвленного самолюбия через полицейский протокол. Применительно к христианству это выглядит особенно нелепо, ведь его историческая репутация и культурный вес никогда не держались на запретах. Сила этой традиции всегда была в способности переживать критику и насмешки без истерики. Закон же не укрепляет эту внутреннюю устойчивость, а заменяет её административным костылем, культивируя в верующем не достоинство, а гипертрофированную обидчивость и привычку решать мировоззренческие споры доносом. Это не защита чувств, это производство психологической инвалидности под прикрытием благочестия Поэтому попытка натянуть бронежилет закона на веру, которая учит подставлять другую щеку, выглядит как глубокая дискредитация самой веры. Это превращает религиозное чувство из внутреннего горения духа в мелкое, обидчивое, обывательское чувство собственного величия, защищенное дубинкой.

Заявление.pdf

А?

На девушку, опубликовавшую фото дилдо рядом с куличом, возбудили дело об оскорблении чувств верующих. В ту же копилку: неправильное фото — тюрьма. И вот думаешь: это кулич оскорбил Ярило, или Ярило — кулич?

Дисскусия - Что важнее свобода или безопасность?

На девушку, опубликовавшую фото дилдо рядом с куличом, возбудили дело об оскорблении чувств верующих. В ту же копилку: неправильное фото — тюрьма. И вот думаешь: это кулич оскорбил Ярило, или Ярило — кулич?