КлапТрап

Джорджо Агамбен Двуязычие и мышление Мы живём в нашем языке, словно слепцы, которые идут над пропастью… язык чреват катастрофами, и придёт день, когда он обернётся против тех, кто на нём говорит. Гершом Шолем Сегодня все народы земли висят над пропастью своего языка. Некоторые уже канули, другие уже почти, и, полагая, что они сами используют свой язык, на самом деле, не замечают того, что сами используются им. Так, евреи, превратившие свой священный язык в инструментальный язык общения, подобны личинкам в подземном мире, которым нужно пить кровь, чтобы говорить. Пока язык был ограничен отдельной сферой поклонения, он предоставлял евреям место, свободное от логики экономических, технических и политических потребностей, с которыми они сталкивались в языках, заимствованных у народов, среди которых они жили. Для христиан латынь также долгое время предлагала пространство, в котором слово было не просто инструментом информации и общения, где можно было молиться, а не обмениваться сообщениями. Двуязычие могло быть и внутренним для языка, как в классической Греции, где язык Гомера — язык поэзии — передавал этическое наследие, которое могло каким-то образом направлять поведение тех, кто говорил на разных и меняющихся повседневных диалектах. Дело в том, что наш образ мышления более или менее бессознательно определяется структурой языка, на котором, как нам кажется, мы его выражаем. В этом смысле — как не переставал повторять Пазолини, и как полностью уловил еще Данте, отличая разговорный язык от литературного языка, которому нас учат в школе, — определенная форма двуязычия необходима для гарантирования свободы личности перед лицом автоматизмов и ограничений, которые монолингвизм, исторически кристаллизовавшийся в форме национального языка, все больше накладывает на нее. На таком языке невозможно мыслить, потому что ему не хватает той невыразимой дистанции между тем, что нужно выразить, и самим выражением, которая одна только и может гарантировать свободное пространство для мыслящего субъекта. Мышление — это этот внутренний разрыв и это отклонение, которое прерывает неудержимый поток языка и его предполагаемую самодостаточность. Это цезура в том смысле, в котором данный термин используется в поэтической метрике: прерывание, которое, приостанавливая ритм языковых представлений, позволяя проявиться самому языку. Сегодня же творится вот что: люди, полностью порабощенные языком, которым, как они считают, они в совершенстве владеют, настолько утратили способность мыслить, что предпочитают делегировать мышление внешней лингвистической машине, так называемому искусственному интеллекту. Если, подобно евреям, по мнению Шолема, все народы сегодня слепо ходят над пропастью языка и разума, которые они, так сказать, бросили на произвол судьбы, это означает, что язык, от которого они осознанно отстранились, рано или поздно отомстит, приведя их к гибели. Полагаясь на язык, который является одновременно инструментом и хозяином, и о котором они утратили всякое представление, они глухи к жалобам, обвинениям и угрозам, которые он им, ведя их к гибели, постоянно адресует. Quodlibet, 22 января 2026 г.

В 1841 году безумный художник Ричард Дадд получил от лорда Фоли заказ на оформление его лондонского особняка и написал 28 картин на темы драмы Байрона «Манфред». Через три года Дадд окончательно сошел с ума, зарезал собственного отца и остаток жизни провел в психиатрических клиниках, в том числе знаменитом Бедламе. Цикл «Манфред» находится в частной коллекции викторианской живописи, сегодня я его видел и пришел в полный восторг — в частности, от искусства багетных дел мастера. На одной из картин изображена Лариса Долина — я этот фрагмент сфотографировал крупно.