Post #2002

Буревестник Гиля носила свою кожу роскошно, где-то даже напоказ, подставляла ветру то шею, то свободные для ласк руки, а то надела что-то короткое, с открытой спиной, это ее и доконало. Иссечённое, слабо вздрагивающее ногами в спортивных лосинах с языками пламени от лодыжки до бедра, тело Гили лежало у общаги стройфака, где его нашли студенты из Джикистона. Полисопсов вызывать не стали, закутали тело в молельные коврики и унесли в темные, вздыхающие ритуальными басами, катакомбы общаги. Коже Гили вознесли хвалу, окурили кальяном на медовом яблоке, изумрудным гашем, синим Винстоном и клоповьими палеными стиками Ойкос, думали наплести из Гилиных волос фенек, так вроде работал мифический бабий магнит, но кто-то распробовал конвертики из кожи с разными начинками, волосы пошли на шнурки, а прочую Гилю съели. Тайком, стыдясь и притворяясь, что это часть ритуала. Лишь кусок со спины, тот самый, беспощадно скарифицированный ветром, а потому жесткий, бугристый, лежал некоторое время в комнате Назима. Чтобы умилостивить духов и отвести напасть, Назим натянул эту кожу на раму, под микс Скриптонита и Трики, заштриховал гелевой ручкой особо непонятные места, а самые опасные инкрустировал своими ногтями и приправой от Доширака. В три утра Назиму явился пророк с горящими углями очей и спросил шепотом, похожим на зимний свист ветра в ущелье: «Ты осквернил эту пери?» Назим заплакал и потянулся обнять пророка, который был похож на его деда, что ушёл за перевал Гуцой, выводить стада да там и канул. Не обнять больше Назиму деда, а пророка обнять. Одним касанием пророк испепелил руки Назима, поднял его тлеющий палец и глубоко им затянулся. «Эта пери была мать небесного воинства, — сказал пророк обычным голосом, но от его звука водопадом потекли по стенам обои, а стекла на окнах обмякли пузырями. — Кто за меня теперь воевать станет?» «Я! — закричал Назим, — я и братья мои!» «Знаешь, где танкистский шлем добыть? — пророк переступил с ноги на ногу, и Назим увидел, что пророк бос, и ноги его по щиколотку в грязи, — очень голова у вас тут мерзнет». «Так ведь лето, вчера еще жара была?» «Война, — сказал пророк, и яйца Назима поджались и спрятались в животе, — теперь всегда зима будет». Малярным скотчем пророк примотал раму с Гилиной кожей на лыжную палку, а ту сунул Назиму за спину и так, поверх футболки, поженил их на весь оставшийся век. В пять утра пророк ушел, сказав, что больно не любит рассвет. Проснулись старики и почти мальчишки, спросонья не сразу сообразили, что учинил Назим. Он стоял посреди комнаты, раскачивался, тростник на ветру, изо рта его несся белый шум телевизора, включенного на мертвую волну, из-за спины торчал стяг, с распятой на нем женщиной, и эта пери не знала отказала и не терпела возражений. Гиля звала на бой. Гиля требовала разрушать и грабить, скинуть оковы, освободить братьев из асфальтового плена. Гиля учила, как из пододеяльника и бруска хозяйственного мыла сделать кистень. Гиля транслировала карту канализационных тоннелей и коллекторов. Гиля не опускала взгляда огненных очей. Свернув молельные коврики и убрав их под кровати, они встали, как один, и вышли в стальной от мороза июнь. Рассекая небо, упала первая звезда. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#нетинебудет#какэтосвязано#странныеновыесказки