Найти похожее

Буревестник Гиля носила свою кожу роскошно, где-то даже напоказ, подставляла ветру то шею, то свободные для ласк руки, а то надела что-то короткое, с открытой спиной, это ее и доконало. Иссечённое, слабо вздрагивающее ногами в спортивных лосинах с языками пламени от лодыжки до бедра, тело Гили лежало у общаги стройфака, где его нашли студенты из Джикистона. Полисопсов вызывать не стали, закутали тело в молельные коврики и унесли в темные, вздыхающие ритуальными басами, катакомбы общаги. Коже Гили вознесли хвалу, окурили кальяном на медовом яблоке, изумрудным гашем, синим Винстоном и клоповьими палеными стиками Ойкос, думали наплести из Гилиных волос фенек, так вроде работал мифический бабий магнит, но кто-то распробовал конвертики из кожи с разными начинками, волосы пошли на шнурки, а прочую Гилю съели. Тайком, стыдясь и притворяясь, что это часть ритуала. Лишь кусок со спины, тот самый, беспощадно скарифицированный ветром, а потому жесткий, бугристый, лежал некоторое время в комнате Назима. Чтобы умилостивить духов и отвести напасть, Назим натянул эту кожу на раму, под микс Скриптонита и Трики, заштриховал гелевой ручкой особо непонятные места, а самые опасные инкрустировал своими ногтями и приправой от Доширака. В три утра Назиму явился пророк с горящими углями очей и спросил шепотом, похожим на зимний свист ветра в ущелье: «Ты осквернил эту пери?» Назим заплакал и потянулся обнять пророка, который был похож на его деда, что ушёл за перевал Гуцой, выводить стада да там и канул. Не обнять больше Назиму деда, а пророка обнять. Одним касанием пророк испепелил руки Назима, поднял его тлеющий палец и глубоко им затянулся. «Эта пери была мать небесного воинства, — сказал пророк обычным голосом, но от его звука водопадом потекли по стенам обои, а стекла на окнах обмякли пузырями. — Кто за меня теперь воевать станет?» «Я! — закричал Назим, — я и братья мои!» «Знаешь, где танкистский шлем добыть? — пророк переступил с ноги на ногу, и Назим увидел, что пророк бос, и ноги его по щиколотку в грязи, — очень голова у вас тут мерзнет». «Так ведь лето, вчера еще жара была?» «Война, — сказал пророк, и яйца Назима поджались и спрятались в животе, — теперь всегда зима будет». Малярным скотчем пророк примотал раму с Гилиной кожей на лыжную палку, а ту сунул Назиму за спину и так, поверх футболки, поженил их на весь оставшийся век. В пять утра пророк ушел, сказав, что больно не любит рассвет. Проснулись старики и почти мальчишки, спросонья не сразу сообразили, что учинил Назим. Он стоял посреди комнаты, раскачивался, тростник на ветру, изо рта его несся белый шум телевизора, включенного на мертвую волну, из-за спины торчал стяг, с распятой на нем женщиной, и эта пери не знала отказала и не терпела возражений. Гиля звала на бой. Гиля требовала разрушать и грабить, скинуть оковы, освободить братьев из асфальтового плена. Гиля учила, как из пододеяльника и бруска хозяйственного мыла сделать кистень. Гиля транслировала карту канализационных тоннелей и коллекторов. Гиля не опускала взгляда огненных очей. Свернув молельные коврики и убрав их под кровати, они встали, как один, и вышли в стальной от мороза июнь. Рассекая небо, упала первая звезда. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#нетинебудет#какэтосвязано#странныеновыесказки

Народ с именем палатки Нет никакого старика кечуа, в воздухе тает испанская речь, и я уже не нахожу ни единого знака, что говорил бы мне: вот оно, только что происходило с тобой, и даже говорил он сначала на птичьем своем диалекте, а после перешел на более простой для тебя испанский, но где же глиняные птицы, я потираю пальцы, кожа помнит рифленую насечку, перья, оставленные ложкой на боках пузатых и смешных этих птиц, клокочущих и кудахчущих, воздух пахнет шалфеем и миррой, странный аромат, неуместный, резкий, я вижу старика, вон же он — прыгает с обрыва, ветер распахивает пончо за его спиной, надувает спасительным воздушным пузырем, я бросаю машину у заправки, бегу к скале, ¡Espera! ¿Adónde vas? я бы прыгнул следом, но мысль, такая резкая, отрезвляющая, затекает мне в череп, делает голову тяжелой, а прочие мысли вязкими и вялыми, а что если старик мне наврал, никакого змея здесь не было, сокровища и перевернутые пирамиды, все это чушь, кто поверит в золотые браслеты, которые надевали на детей при рождении так, чтобы металл врос в их тела, экскурсовод тычет мне в спину, я поворачиваюсь, взбешенный, да ведь экскурсовод это я: Desde esta roca era visible la antigua fortaleza quechua — продолжаю говорить абсолютно автоматически и даже не одергиваю себя, ведь нет ни единого доказательства, что у кечуа были крепости, и тут старик взмывает над пропастью, я вижу его тощие ноги, золотые браслеты сияют, высокие, как гетры на футболисте, старик дергает ногами, точно бежит по воздуху, туристы восторженно передергивают затворы айфонов, я тороплюсь, я мешаю языком слова во рту, не замечая, как с испанского без разбега перепрыгиваю на кечуа, я говорю этому сутулому гринго, чтобы он подождал, внутренне я хихикаю, беру хороший разбег и сигаю с утеса, слыша, как звякнули мои детские браслеты, мне нестрашно, восходящий поток подхватит меня, а пончо послужит верным крылом, куда важней показаться залетным туристам в самом выгодном свете, пусть снимают и хвастают, ведь мы — кечуа, маленький, но очень гордый народ, нас нельзя забывать. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#странныеновыесказки

Птицы птицы унесите меня в Роххо Далекое синестенное Роххо Муравей муравей спой мне песню Усиками постриги пошепчи Долг мой огромный Прости мне мама Огонь в очаге Огонь в очаге Нет и не было у меня братьев Появятся в Роххо Нет и не было у меня мамы Рожден я камнями и дубом Птицы птицы Умойте меня стальной водой далекого Роххо Вечного Роххо Птицы птицы донесите меня через горы Муравей муравей не оставляй меня Щекочи мою щеку Прячься в моих волосах Сколько лет я мечтал о Роххо Синестенном Роххо Увижу ль его сегодня Примчу ли с рассветом Мама мама Имени твоего не помнят горы Мама мама Лицо твое оставлено духам Где же ты меня родила забыла Где ты меня назвала простила Долг мой красный Перед людьми и Роххо Долг мой острый Как Дельбихон человека Роххо Роххо Жив ли в синих стенах человек Роххо Роххо Горит ли в нем Дельбихон Птицы птицы не опускайте крылья Птицы птицы несите меня дальше во тьму Тьма в которой пропал Роххо Тьма что поглотила его стены Тьма в которой нет больше цвета Тьма Я обледенела, крылья не слушаются, меня нес восходящий поток, и в миг, когда он меня бросает, я думаю о своей стае. Дулинг — стальной и непокорный, очарованный птенец черного гнезда, клюв и когти Дулинга отливают бирюзой, перьев он лишен, все его тело покрывают плотные, как у ели, иглы. Когда Дулинг в гневе они горят рубином, Дулинг умиротворен — ляпис-лазурью. Сердце Дулинга спит, и молчит его броня, сохраняет покой. Дулинг — грач, злобой своей он рвет Третье небо, и стая пролетает его навылет. Третье небо — самое твердое, обдирает до костей, если они у тебя есть. Дулинг торит нам путь, и мы летим следом, орем от ужаса, слыша, как сжимаются острые небесная края, каркаем, роняем перья, я слышу, как они разгоняются под нами, хлопок — первый МАХ, — с бешеной своей скоростью обрушатся они на города и села снизу, кара небесная, а вовсе и не кара — стая моя срезает через Третье небо. Клаус — желторотый птенец Клы, слабый, пархатый, беспомощный, большую часть пути он проводит в сумке Кранги, огромной крачки-почтальона, с виду они схожи, вылитые мать и сын, но Клаус — подкидыш, кукушонок. Мы держим его за парус. Когда сил нет, крылья отваливаются и клюв трескается от кислой мины, предчувствия неудачи, Кранга вытаскивает его, сопливого, верещащего, роняющего из-под хвоста трусливые бусины, и подбрасывает в самый зенит. Клаус взлетает, распахивает огромные свои крылья, на просвет они янтарные с сверкающими алыми жилками, и вспыхивает как солнце. Это триумф. Свет выбивает из нас мелкого труса, свет давит гной осторожности и промедлений, свет наполняет сердца безумием и силой. Клаус указывает нам путь, и крылья поют верой. Типту паразит. У нее есть собственные крылья, но летать Типту любит, вцепившись когтями в кого-нибудь неутомимого, прочного. Всегда, кроме одного раза, это Нирдэ. Нирдэ — смерть. Нирдэ нисходит к старикам во снах, а старух гонит криком в кошмарах. Нирдэ пикирует на целое войско, и ряды ломаются, люди бросают оружие, люди мечутся и втаптывают слабых в грязь. Нирдэ смердит, потому закрывает наш тыл. Нирдэ плачет, когда мы разминаем лапы, ищем червей и жуков. Нирдэ течет бесконечной черной слезой. Типту глуха, слепа и безъязыка. Типту приникает к острому телу Нирдэ, обнимает ее, горюет вместе с ней, разделяет боль Нирдэ и ее участь. Поэтому Нирдэ не убивает ее. Никогда. Один раз из тысячи Типту выбирает Дельбихона. Сокол-сердце. Он жив между нами. Непостоянное, ревнивое пламя. Дельбихон мечется меж нами. Дельбихон кормится снами. Истинный. Пресветлый. Сокол Господа, что выстроил себе цитадель в горах. Синестенный Роххо. Типту безошибочно чует, когда Дельбихон является в теле. И в этот миг, как бы ни были они далеки друг от друга, с какой бы скоростью ни летели, Типту отделяется от Нирдэ, размыкает могильные свои крылья, обнимает ими расстояние, ладонь там или полмира, и вцепляется когтями в Дельбихона. Бог так велел. Сердцу быть только у смерти. И никогда не впускать их в вечное Роххо. #писатьбольшенекому#нетинебудет#какэтосвязано

Железный Прозвали его в семь, когда он перестал жмуриться, убивая. Людей колол, как орехи. В полгода пошел, через пару месяцев резал ножом мясо. Жрал сырое с рождения. Зубы свои, мелкие, идеально треугольные, сроду не чистил — ни корой, ни палкой — из пасти текла вонь. Детей не обижал, приходил в их игры и сидел сбоку, нахохлившись белой ощипанной птицей, моргал часто, был худой и нескладный. Однажды научился грабастать девчонок, подходил, утыкался, одну руку заводил за спину и цеплял ею, как крюком — не оторвать, другой брал за волосы или обнимал за шею. И так стоял. Плакала, кричала — неважно. Стоял и дышал. В два стал свидетелем расправы: девицы поймали насильника, увидали расцарапанную харю, затащили в баню, сломали ноги, чтоб не уполз, и долго, с наслаждением, заживо варили гада в кипятке, выбросили потом махрастую дымящуюся тушу — подсматривал за ними сперва в окошко, а после — в дыру под плетнем, хотел потрогать красную, как у рака, шкуру, да испугался. В три ударил человека. То был кликуша Гарик, кукарекал, подпрыгивал и бормотал без разбору, вот только все это было притворством. Обносил Гарик глупых людей, по карманам шмыгал, кошельки подрезал, брошки и пуговицы счиркивал. Подкараулил Гарика в овраге — тот катился с квартала на квартал — ударил кочергой, сперва по ключице, Гарик ойкнул и сломался, после доделал тремя ударами, как рыбу глушил: щека — ухо — темя. Из дохлого Гарика вытек едва заметный черный ручеек. Дерьмовый был человек, даже крови не нажил. К шести был пацаном без одного имени, но с кованой молвой. Откликался на Чугуна, Дубину, Мастырка, Крепкого, Злушу и Керчь. Приходил в любой дом, стучал увесисто и один раз, открывал — заходил, пил, ел, спал, трогал — едва-едва, самыми кончиками нежных пальцев, как роса ложилась на кожу — щек или ключиц, от таких прикосновений уходила боль, творожилась и растекалась в дым тревога, старики засыпали и пускали ртом пузыри, девицы расплетали волосы, мужики зевали полной пастью, матери плакали и раздевались лицом, расшнуровывали вечную свою виноватость, скидывали долги и были своим мужьям распаханным теплым полем, дети следили за пальцами, и казалось, что те оставляют в воздухе след из остывающего света. А если ему не открывали, нюхал замочную нору, выискивал тени, иногда ломал дверь, сносил с косяками и добрым куском стены, выжигал дом в черное, тратил дотла, сидел посреди пожара, слушая музыку волосков, вот они скрипят, вот сворачиваются — лопнувшие струны, вот вопят, сгорая. Выходил из пламени свежий, наголо огнем побритый и шел за водкой. Ею обтирался набело и шел дальше. Так проверял город. Каждый дом. Каждый уголок. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#какэтосвязано

Я выхожу на трассу Я несу сачок и фонарь обходчика Я пью «Айрн Брю» из жести Еще у меня есть шоколадка с воздушным рисом Я не спешу Шшшшшшууууу — пролетают мимо сундуки со сказками Не отвлекайся! Я двигаюсь в потоке Я бактериофаг Камеры устают и засыпают Их единственное веко наливается тяжестью Стекает по линзе камеры И она засыпает Когда камере дорожной полиции снится сон Это страшно Это прекрасно Это зло Я поднимаю сачок и щекочу им соски фонарей Вздор, что у них их нет Вы видели, как фонарь выкармливает бродячее электричество? Трассу заливает темнота Камеры и фонари уснули Я слышу зуд Что ж, крайние меры Я приберегал это на потом Но нужно действовать отважно и быстро Я спускаюсь в котлован Желтая глина смакует мои кеды Белые приличные кеды Жирная завистливая глина Я подхожу к бульдозерами Я ворую молоко у экскаватора Я стригу ногти трактору Я освещаю их гениталии фонарем обходчика Их крупные, блестящие от масла и гордости, причиндалы Болты огромных машин Съеживаются Меняют размера втрижды короче и легче Я отхожу на расстояние вежливости Я прибегаю к запрещенному приему Я кормою фонарь молоком экскаватора Кощунство! Измена! Надругательство! Машины слышат этот бесстыдный хлюп Фонарь бьет небо поддых Он сияет, яркий, как никогда Он рычит, дерзкий, как в последний раз Бульдозеры, экскаватор и трактор вырываются на трассу Бесятся Рвут асфальт и ломают опоры развязки Машины бунтуют Экскаватор кипит маслом Я щекочу сачком камеры Спящие унылые камеры Мимо проносятся саркофаги Они беззвучно влетают в дыру, разрытую взбешёнными бульдозерами С шумом рваного металла С треском битого стекла С хлопками смятых тел Там погибают люди Это-то мне и нужно Дорожные жертвы Души трассы Под утро я сижу, укутавшись в куртку сварщика Я майню червей Я не умею сверлить асфальт Поэтому я зову их Обещаю достойную поклевку Набрав полную банку из-под «Айрн Брю» Я приступаю к самому главному Тому, ради чего все это Я достаю шоколадку с воздушным рисом Надкусываю вместе с оберткой Вместе с фольгой Не люблю воздушный рис Не люблю фольгу Но в этот миг я снимаю шоры с глаз своего главного врага Я делаюсь ему видим Это самолет За мной охотится самолет И он делает вираж, заходит на меня Стремится сесть на трассу Я стою Я жду Я расставил все ловушки Я готов Я отбрасываю сачок — не нужен Камеры следят за мной во все глаза Невыспавшиеся Злые Я киваю им: да Самолет врубает реверс Его колеса поджигают асфальт Я жду, вдруг Но самолет видит все на шестьсот шагов вперед Он не попадется в детскую мою ловушку Самолет тормозит И настает время наживки Я делаю сто забросов Я закидываю сто червей И неупокоенные души бросаются им вслед Глупые рыбы Они цепляют самолет Не дают ему взлететь Мельтешат Держат Я знаю, кто на борту Я следил за ним десять лет Я все рассчитал Я достаю остатки экскаваторного молока Я брызгаю им на обшивку самолета Они это слышат Машины с маленькими письками Они не могут сдерживаться Не умеют Они рвут самолет на части Экскаватор старается особо Я проверяю: не спят ли камеры Работают Я проверяю: остались ли черви Шевелятся Я проверяю: злы ли свежие души Еще как И когда президент, шатаясь, выпадает из самолета на дорогу Я говорю: фас Камерам и фонарям Бульдозерам и тракторам Червям и душам Сачку и фонарю И даже надкусанной плитке шоколада с воздушным рисом Это охота на охотника #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#какэтосвязано

Премия года И все сидят. Вручение раскаленное, думаешь стекло — неееее, скорее песок, тише вы! — во, шикает еще, себе пошикай, черт, стрелка, ну, новые же колготки, хоть вторую для симметрии на другой ноге запускай, мнемнемнемне, вдохнуть не могу, мышцы свело, мне должны дать, сука, МНЕ! — куда там этому уебку, он же вошь, тля недобитая, петух ошпаренный, увел, сука, «Калиновский», мразь, гондон плешивый, а ты его голым видела, ну, и как, большой у него, ой, да нахуй этот большой нужен, ты дура что ли, ты с маленьким, ну реально маленьким, семь лет, еще Вовку от него родила, да ты чоооооо, у Семенова маленький? — я бы ебнул ему, ну чего он тянет, чего вы все вылупились, как жарко, сцена эта ебаная, ну чего, а потом Маркелов предложил их крутануть, ты вообще больной? — Маркелов! — да знаю, нет, не знаешь, он полярда на заправках сгноил, он дебил, птеродактикль тупоёбый, ахахаха, птеро-кто? — ты в школе училась, Матрена? — мы все вместе переживаем этот торжественный миг, хуй на, один я тут переживаю, а вы пасетесь, козы драные, небось, фуршета ждете, а там уже шампанское французское бряк-бряк, по лбу вам, хуяк-хуяк, как мне ей сказать? — как сказать? — я заводом в тридцать пришел рулить, а бабу посылать так и не научился, сколько? — я же писала, сорок, чо за цена такая? — три недели назад, три недели назад отсоси себе сам, я сказала сорок, да ты! — вот только ляпни, давай-давай, пиздани что-нибудь будкой своей, чего вылупилась, вручай уже, подыхаю, какой пидор эту рубашку шил, и премия года в номинации «Лучший девелопер», щас бы автомат, господи, пусть вернут бабки, как же некстати, у меня и прокладки с собой нет, пива, две кружечки, литровые, темного, а водка есть? И все наебенились. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#какэтосвязано

- Запомни, Гонка Тридева, тебе благодарны Система и Флот, — глядя ей прямо в глаза, сказала женщина с ямочкой. - Ты хочешь туда? — спросила вторая, и Гонка увидела, что все горло у нее искусственное, и под одеждой скрывается лабиринт из шрамов, но женщина сидела ровно, никак не выдавая боли, что терзала ее постоянно. - Хочешь на передовую? — спросила женщина с ямочкой и стиснула Гонкину новую руку. - Очень. Обе встали и одинаково резко отдали Гонке честь. - Открывай, — велела та, что с ямочкой. - Ты готова, — подтвердила вторая. Гонка откинула крышку на небольшой, под нефрит напечатанной коробке, и вынула оттуда прозрачный ключ с двумя иероглифами: «божество» и «ветер». Слезы брызнули и мгновенно высохли. Гонка скорее услышала, чем ощутила — пальцы на ногах, они молчали десять лет, десять лет, пока Гонка училась считать все на свете. Пальцы на ногах шевельнулись. Гонка, покачиваясь, опираясь рукой о коляску, встала. - Я готова. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#какэтосвязано

Пока работаю над текстом про кризис среднего возраста, написал совершенно другой рассказ. Вчера в чате писателей предложил устроить батл — быструю схватку на текстах. Правила простые: на написание чуть больше суток, не очень большой объем, главное правило — удивить себя/написать что-то новое, не такое, как умеешь/привык. Забегая вперед: Я справился только с пунктом — за сутки. Объем превысил в 2,5 раза. Себя не удивил, но порадовал. Это сюр — безумный калейдоскоп из разных людей, ситуаций, времен и сюжетов. В тексте намешано всего сразу: низкого и возвышенного, политики и быта, известных имен и выдуманных персонажей, мата и метафор, горечи и надежды. #писатьбольшенекому#приниматьад#япишуэтовосне#какэтосвязано

Акт первый Как бы ни хотелось верить, что я талантлив, но все это извивы звёздного семени, упавшего в душу в возрасте пяти лет, а после криво проросшего в ней. О, моя бессменная, одноразовая, искалеченная этим космическим вторжением, душа. Во-первых, я не умею завершать. Зачин, начало, старт — в этом я хорош. Разгон, подъем, ступени — минимум неплох. Кульминация случайна, катарсис липкий, герои — карлики-коммивояжеры. Во-вторых, я скульптор, выламываю из слов, высекаю, отрубаю. Я умею поливать и взращивать и не умею планировать и строить. Ещё я боюсь моллюсков. В-третьих, стружка. В-четвёртых, на турнире по ножевому бою, мой друг высоко ударил ногой и вышиб противнику челюсть, ее свернуло на бок, противник упал на колени, стоял, опираясь на руки и кричал как пароходный гудок, а я силился как-то передать это в тексте, отлить в буквы, родить. Но я не знал как. Пятый пункт: я тренированный, но не умелый. Звездное семя хоть и проросло, но ерзает — я воспринимаю эти фрикции, как зуд воображения и памяти, нельзя останавливаться, стандарт и шаблон превращают поэта в шлюху — и прочие заблуждения, ириской сковавшие зубы. Звездное семя слишком заметно, если сопровождает не раскачанного творца. То ли светится, то ли воняет. Ничего хорошего от него. Падаль, глист, мозговая гниль! В-шестых, и, наверное, это предпоследний пункт: когда меня задержали, ни единая проверка не выявила во мне звездного семени. Самый пристальный медиум шестого разряда вглядывался мне в душу в три раза дольше, чем положено по штатному расписанию. И ничего! Король чернило. Семь. Я выпал, шатаясь, из кунга, насквозь пробитого вонью немытого тела и отсыревших носков, от плеча моего отделилась какая-то волокнистая масса, с чмоканьем упала на асфальт и тут же метнулась под грузовик, мне пнули в поясницу — чего застрял?! — по лесенке кунга застучали сапоги, а я сделал три сбивчивых шага вперед, споткнулась и упал всем собой, руки в клочья — это шиповник? вроде крыжовник, ягода полосатая такая — и утопил лицо в цветах. Они смыли слезы. Цветы наполнили мой мир. Трава проросла сквозь кожу, и где-то там, у межевых столбов неокортекса, они встретились, зыбко протянули друг другу жилы и лучи. И в миг, когда трава стала звездой, материя вспыхнула и испарила всех нас с поверхности планеты. #приниматьад#япишуэтовосне#какэтосвязано#писатьбольшенекому

По заказу Великого Русского Писателя Сергея И. почти про секс Рукописи горят и корчатся Как станешь с этим справляться Лягу и поною Есть ли иные способы? Что? Унять тоску? Решить? Еще сильнее испортить вечер? Ты веришь в какую-то зависимость... Бляяяяяя, слов и дела? Или чего? Ну как оно само пропало? Да черт его знает, взяло и пропало И все, брык и лапки свесил? Вообще-то прям сейчас я могу думать только о твоей круглой жопе И все, похрен педику чулки, забить на рассказ? Предлагаешь жалеть себя? Или переписать по памяти? Все лучше, чем забить Забить — универсальное решение. Нет текста, нет проблем Откуда знаешь, что я кинестетик? У нас что ни диалог, тот перестрелка. И ты смешно поджимаешь губы Каким тебя растили? Наверное, требовательным. Жадным до внимания А почему ты говоришь, как из книги? А что мне хуями тебя с ходу обсыпать? Или на латынь перейти? Латынь — очень по-книжному. У тебя все герои так разговаривают? Слушай, классная тема. Вот ты чего от нашего диалога хочешь? Я хочу, чтобы ты меня в финале выебал Откровенно Но это тонкий момент. Диалог - это мембрана, надавишь сильнее — она не откроется Не путаешь диалог с клитором? Ахахаха, смешно! Это приближает меня к анонсированной цели? А ты уже прям приметился? Не понимаю смысла не трахаться с симпатичными девочками Не вижу смысла давать тем, с кем не ищу чего-то большего То есть, ты занята? То есть, у тебя не хватает упорства? Пикировки — самое приятная часть ухаживаний, особенно, когда можно коснуться оппонента Ты когда-нибудь хотел мужика? Нет, но сто раз думал Это неприятные мысли? Тебе стыдно? Лет в шестнадцать еще было стыдно Почему мужикам западло быть геем? У меня даже глава в романе такая есть А ты писал его с прицелом на славу или просто так? А ты сказала мне про секс для азарта, ты так флиртуешь? Или чтоб подразнить и слиться? Зачем бы я вообще стала с тобой общаться, если бы не хотела от тебя чего-то? Тебя учили отвечать вопросом на вопросом? Меня учили не верить однозначным ответам У тебя вк есть любимые цитаты? Возможно А кино, ты цитируешь каких-нибудь героев? У меня есть один любимый герой Жги Мориарти В новом Шерлоке? Ага И чем же он тебе так мил? Он вообще не милый. Он непредсказуемый. С ним невозможно ощутить, что мир остановился Тебя быт что ли задолбал? А что ты предложишь? Сменить работу? Позу? Айкос на другую, аналогичную херню? Ты все еще куришь? Зачем изменять любимым привычкам? Обожаю этот вкус, запах, мундштук. Классные ощущения. Сказочка Слово-то какое Бесит? Не нравится? Не такая я? Как кто? Для чего? Ну зачем-то же ты мне пишешь. Или все от хуя? Брррррр, это ты мне поебаться предложила... Конечно, сколько мне еще терпеть? Ты же не предложишь Я готов К чему ты там готов? Чему вас учат в закрытой школе для вежливых мальчиков? Цветы дарить? А ты - открытая девчонка без комплексов. Я: гоу ебаться, ты: пожалуй, ты мне нра, гоу. Так? Признайся, тебя заводить и отвращает идея секса на первом свидании. Ты подсчитываешь урон. Шлюха - раз сразу дает. Красивая - поебусь и сбегу. Что еще тебе не по нраву? Я не считаю тебя... Ай, да завали ты! Мы будем целоваться? #писатьбольшенекому#какэтосвязано#зрижри#нетинебудет

Человек-наволочка Вдова смотрится в окно: Так холодно, это Бог наказывает меня за то, что я была дурна, несмешлива, царапала ногтями на ногах, скупа, настырна, тосклива. Вдова встаёт и идёт варить свёклу, ее кот орёт и требует своей доли, он ужасно охоч до свёклы. Мужчина смотрит в окно Бэнтли: Эта весна такая холодная, дерьмовая, как вы, уроды, как ты — вот конкретно ты, когда уже перестанет, закончится, а все ты, все из-за тебя. И бабки застряли, сука. Наверное, навсегда. Нищий нищий, ты опять нищий. От дырявого сапога голенище, просто ты — русский, а русские должны страдать. Мужчина выходит ниже Детского мира, не ехать же прямо к Лубянке, идёт с тобой на обед, смотрит на твои ногти, аккуратно, под мясо подстриженные, на твои погоны, невидимые, весомые, на твой рот, экономично, внимательно пробующий фазана и лазанью, мужчина тоскует, мужчина ёжится, от окна тянет холодом, мужчина терпит, от тебя зависит многое, но только не весна. Девочка смотрит за окно детского сада: Папа говорит, это инеистые великаны, они умерли в битве, их тела кругом, от них идёт мороз. Девочка рисует инеистых великанов, они похожи на медведей, увитых рунами, они не умерли, просто сон их вечен, шкура великанов полна снега, дети в разноцветных комбинезонах катаются с них, как с гор. Заключённый смотрит на окно под потолком камеры. По стенам ползут пальцы льда, стремятся вниз, хотят схватить заключённого: Это война, мир мстит нам за войну, за ложь, за слабость, за убитых детей, за растоптанное будущее, за коррупцию, мстит конкретно мне — за слабость, двоедушие, безвольность, компромиссы. Мужчина корябает стену ложкой: Zа гордыню — и ржет. По коридору шлепают шаги, в роботе распахивают окошко — обед. Заключённый не хочет, но сглатывает. Синоптик смотрит в огромное виртуальное окно Гидрометцентра: Пасмурно, ледяной ливень, температура до 0 градусов ночью, да подождите вы неделю, да, дерьмо, сам знаю, скоро все наладится, чем я вам тучи разведу, хреном своим? Синоптик звонит маме: Ну причём тут ты? А ну да, кары небесные! Да, мам, да. Все хорошо. Не давай Барсику горячее. Спасибо. Люблю. Заеду. Завтра? Нет, выходные. Синоптик кладёт трубку, трёт лоб, у него синусит, все время отдает в переносицу и брови. Ему кажется, всё это в его голове, всё оттуда: мама, кары, мудаки и их дети, Кремль, он не влезает в голову, торчит и цепляется, красная звезда набивает пазухи снегом, он горит, и осень, сплошная холодная осень в любое время года. Потом синоптик вспоминает, что у него ещё триста страниц в хорошей книге, почти полный снаряд Джемисона, сегодня среда, а это почти как пятница. Синоптик выключает окно, выключает погоду во всем центральном регионе, выключает Кремль и Лубянку, свет по всему краю, отменяет град и установки «Град» тоже — по принципу тождества. Синоптику звонит мама: Ой, солнце. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#нетинебудет#caratimes

Ты встаешь засветло. Эта фраза вытерта до дыр, сношена и на пол брошена. Ты вытираешь об нее ноги. Дороги. Тебя ждут враги и суета сует. Не забыть бы жиром смазать сапоги и набить кисет. Ты полируешь сталь, пока она не скажет: «Хватит». Ты проводишь дольше приличного, коленопреклоненный, выегнутый. У моей кровати. Кстати. Хватит. Нет в тебе былой стати. Утерял лоск и хватку. Ты — пожилой мужик, ходячая морщина, камин трещит, вторя твоим коленям. Тебя ломает радикулит. Время. Не вовремя ты поймал славу за хвост. Нынче она облезла. Ты встаешь, пока меч холодит в твоей подмышке нос. Ты чуешь, что это ждущее крови железо. Ты достаешь ножи. Три. Из сапога еще один. Перевязь. Где-то была еще пара. Ты выдыхаешь клубы. Прощание земли. Ты думаешь: не сдохнуть бы на нарах. Ты вспоминаешь кандалы. Звон. Ты примеряешь вкус земли. Склон. По которому тебя скатили в бочке, веря. Разбил бы потроха в студень. Не такая уж была бы потеря. Сперва. Тебя бы вылили в выемку в глине. Развели вокруг семь костров. Почему семь? К семи ты никогда не готов. Слишком сакрально. В жопу магию. Ты опять берешься за оселок. И пока как осел трудишься. Небо серебрит сперва нос. Потом бочок. Кромку бесстыдную. Корку земли. Где она крутится. Окалину горизонта. Ты снимешь ее своими стараниями. Ты уткнешь меч свой в колесо. Неба сияние. Отрывисто? Ты не умеешь строить слова в длинные дома. Тебе привычней лай. Ты бормотал бы: «Сама-сама». А я поправляла рваное платье. Целое не надевай. Ты встаешь, пока небо не запускает персты тебе в шрамы. Мама бы охнула. Потом рыдала. Мама. Ты затягиваешь потуже всю эту мужскую громыхающую сбрую. Ты идешь за смертью. Ее запахом. Чую. Как ты пытаешься смыть ее. В ручье. Водопаде. Эле. Похоти. Травяном сборе. Хмеле. Слезах ребенка — ты отдал спиногрызам больше, чем магистрат. Ты грызешь кости совести. Тянешь жилы вины. Никто не виноват. Что ты — душегуб. Кровопийца. Каратель. Ты можешь отмыть руки. Но душу. Кстати. Где она там? Какая? Красотка? Или ты просыпаешься до свету. Чтобы нянчить вслепую уродку? Чтобы сталь и подпруга остались в порядке. Но солнце плыло в неведении. Как овощи. Их забыли на грядке. Ты репа. Клубень, разросшийся усами. Ты гнилая морковь. Ты ухмыляешься. Пряча боль под усами. Ты встаешь. Клинок гудит как струна. Ты готов. Ты вдыхаешь, как подрагивает, досматривая последний сон, где же он, ты спасен, страна. Ты слышишь, как запевают птицы. Грохот распахнутых ставень. Корица. Кто-то заваривает кофе. Ты задергиваешь шторы. Роняешь меч. Ты стар. Ты легенда. Ты трухлявый пень. Ты ломаешься рядом со мной. Я затаскиваю тебя на кровать. Мне больше, чем тебе и моей матери. А мать моя была старая-престарая мать. Мы лежим, хриплые вороны. И смеемся. Рассвет удался. Мы еще живы. Еле-еле за руки беремся. Я вижу солнечный блик. Это весна подсылает ангелов к старикам. Мы еще живы. А сдохнуть тебе я не дам. #япишуэтовосне#какэтосвязано