ЕГОР СЕННИКОВ

Сегодня — третий день Солженицына в издании «Кенотаф». Два года назад мы решили его отметить, чтобы напомнить, почему для всех нас сейчас важен Солженицын и его книги. Год назад мы разбирали взаимоотношения писателя и его критиков. В этом году — мы сосредоточимся на одном его произведении, на его литературном дебюте — рассказе «Один день Ивана Денисовича». Авторы издания «Кенотаф» не раз сталкивались с таким мнением, что дескать у Солженицына всё плохо: и политические взгляды, и авторский стиль, и правды в его книгах нет, но хотя ладно «Иван Денисович» — неплохая вещь. Почему же именно этот рассказ или повесть в отличие от «Архипелага ГУЛАГ», «Красного колеса» и тем более публицистики — самое признание произведение Солженицына? Что в нём такого превращающего его в бесспорную часть национального канона? Почему «Одного дня» да «Матрёнинного двора» хватило, чтобы Солженицыну вручить Нобелевскую премию по литературе? Конечно, легко на эти вопросы ответить, сославшись на исторический контекст — впервые по-настоящему громко и практически бесцензурно изнутри России заговорили о большевистском государственном терроре именно в ноябрьском выпуске «Нового мира» 1962 года. И всё-таки здесь сливается множество потоков — вот всем из них мы и попытаемся дать имена. Что вневременное есть в «Одном дне», что делает рассказ актуальным для всех людей? — про это напишет Сергей Простаков. Егор Сенников разберёт, почему нам повезло, что настоящая рефлексия истории ГУЛАГа и сталинского террора в нашей культуре началась именно с этого рассказа. А как его читали рядовые современники? А что об «Одном дне» думали и думают важнейшие фигуры русской культуры? Какой получилась норвежская экранизация рассказа 1970 года? И в конце концов — перед нами рассказ или повесть? И, конечно, мы не забудем обсудить обложки. Итак. В пять часов утра, как всегда, пробило подъём – молотком об рельс у штабного барака… #день_солженицына Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

О Петрограде времен военного коммунизма — голод, холод, импотенция Чем мы топили? Немногие из уцелевшей буржуазии, перешедшей на торговлю сахарином и еще чем-то невесомым, топили дровами. Мы же топили всем. Я сжёг свою мебель, скульптурный станок, книжные полки и книги — книги без числа и меры. Если бы у меня были деревянные руки и ноги, я топил бы ими и оказался бы к весне без конечностей. Один друг мой топил только книгами. Жена его сидела у дымной железной печурки и совала, совала в неё журнал за журналом. В других местах горели двери, мебель из чужих квартир. Это был праздник всесожжения. Разбирали и жгли деревянные дома. Большие дома пожирали маленькие. В рядах улиц появились глубокие бреши. Как выбитые зубы, торчали отдельные здания. Ломали слабо и неумело, забывали валить трубы, били стёкла, разбирали одну стенку вместо того, чтобы раскручивать дом звено за звеном, как катушку. Появились искусственные развалины. Город медленно превращался в гравюру Пиранези. А мороз впивался в стены домов, промораживал их до обоев. Люди спали в пальто и чуть ли не в калошах. Все собрались на кухни; в оставленных комнатах развелись сталактиты. Люди жались друг к другу, и в опустевшем городе было тесно, как в коробке с игрушками. Священники в храмах совершали литургию в перчатках и ризах на шубах. Больные школьники — все мерзли. Полярный круг стал реальностью и проходил где-то около Невского. И тогда открылись могилы старых домов: на Невском сняли и сожгли леса на перестраиваемых зданиях, и они вновь появились — старыми, мёртвыми стенами. Строящимся домам отказали в рождении: у них тоже сняли леса. Да, я ещё забыл сказать, что у мужчин была почти полная импотенция, а у женщин исчезали месячные. Виктор Шкловский, «Петербург в блокаде»

Сбор на новую книгу серии schemata — Петр Рябов «Три лекции о Михаиле Бакунине: личность, творчество и наследие» Цель — 200 000 рублей. Собрано — 89 000 рублей Петр Рябов — российский философ, исследователь истории и идей анархизма. Кандидат философских наук, доцент кафедры философии МПГУ им. Ленина. Центральные проблемы исследований — экзистенциальная проблематика в современной культуре и история освободительных социальных движений. Книга содержит отредактированную автором расшифровку лекций о Михаиле Бакунине, в которых Петр Рябов рассказывает о жизненном пути и влиянии идей, примера и образа Бакунина — на современников и потомков, на бунтовщиков и деятелей искусства. В них Бакунин предстает не как хрестоматийная фигура, а как ключевой мыслитель, чья философия была неотделима от практики революционной борьбы. Его радикальная критика государства, религии и капиталистической системы носила бескомпромиссный характер. Идеи, вызывавшие неприятие у современных ему правителей, остаются предметом активного интеллектуального обсуждения и сегодня. Мы хотим, чтобы книга вышла уже в начале следующего года, поэтому сбор продлится до21 января 2026 года. ☝️Поддержать проект

Иван Денисович едет на пикник или о параллелях между Зоной и зоной На днях, готовясь к обстоятельной беседе с моим дорогим другом и учителем Сергеем Простаковым, я перечитал, впервые за долгое время, рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Множество разных мыслей меня захлестнуло (некоторые из них скоро можно будет прочитать на страницах издания «Кенотаф» @thecenotaph), но одна засела особо — и хочется ею поделиться отдельно. То, как нам описывает лагерный мир и быт Солженицын, очень напоминает по духу научно-фантастическое произведение, в котором перед нами рисуют незнакомый мир. Мы оказываемся в особом пространстве, где все нормы совершенно искажены, изуродованы и искорежены. Здесь много своего особого сленга; значение слов для местных жителей очевидно, а вот читателю надо еще привыкнуть к придуркам, попкам и фитилям, к тому, что значит «закосить» кашу, узнать чем страшен кондей с выводом, и почему по зоне зэки снуют как птицы вольные. Солженицын знакомит нас с этим миром постепенно, ничего не говоря о том, как это странное место вообще появилось на свет, кто его придумал, отчего в нем такая страшная жизнь. Следуя за Иваном Денисовичем Шуховым по зоне, мы видим разных героев, но быстро учимся делить их на типажи — вот эти опасны, а те, в общем, безобидны, хоть и неприятны; против одних придуманы приемы, других боятся даже надзиратели. Вот там меж собой общаются эстонцы, тут латыши и украинцы, здесь баптист, а там бывший морской офицер. Какие-то вещи здесь приемлемы (косануть день работы, отлежавшись в санчасти), а до других лучше не опускаться (вылизывать миски за другими зэками). Правила этой зоны нигде не оглашены, но будто выжжены у всех на подкорке, кого занесло в эти мрачные края. И чем дальше я читал, тем больше размышлял о том, что мне это напоминает даже не фантастику в целом, а конкретный «Пикник на обочине» братьев Стругацких. Судите сами: дело не только в Зоне (которая у Стругацких тоже явление, в общем-то, необъясненное), но и в том, как этот мир познаем — вслед за главным героем начинаем потихоньку понимать больше про гайки, пустышки и комариные плеши, про предзонник, хабар и «жгучий пух». Правила поведения в Зоне тоже прописаны кровью — и лучше их не нарушать, иначе пропадешь. Тут полно разных типажей людей: сталкеры, бандиты, ученые, бизнесмены, военные; некоторых мы знаем только под кличками, других — по имени и фамилии. И со всеми нужно вести себя по-разному. Нельзя не увидеть и сходства протагонистов, которых, как заметил Сергей, даже зовут очень похоже — Шухов и Шухарт. Оба они крепкие обычные мужики (Шухарт помоложе), оба — себе на уме, не назовешь их образцами и идеалами, со своими грехами и, в то же время, с чувством ответственности — за себя или за семью. Оба умеют крутиться, зарабатывать, таить внутри себя важное. Знают и как себя поставить, в тех странных обстоятельствах, что им приходится проживать. И оба же стараются вести себя достойно: находить силу в том, что им удается делать хорошо, не шакалить и не перебарщивать с жестокостью (хотя по этой части у Шухарта и есть проблемы). Не ссучиваются, в общем. В конце рассказа Иван ведет спор с Алешей о Боге и о том, почему нужно в него верить (Александр Исаевич передает привет Федору Михайловичу). Но спор и о том, что такое подлинная свобода, вера и того, о чем нужно мечтать — о доме? о свободе? о спасении души? В своем внутреннем монологе Шухов на этот вопрос ответа не находит. В конце «Пикника на обочине» Шухарт, добравшись до Золотого шара, тоже теряется во внутреннем диалоге — что стоит попросить у Бога? И речь, в общем, тоже в итоге идет о спасении мира — и о спасении души. Пересечений, на самом деле, даже больше — я лишь пробежался по основным. Но теперь не могу отпустить эту мысль — и чем больше думаю, тем больше убеждаюсь в некотором родстве этих произведений. И о том, что Зона и зона — места очень похожие, трансгрессивные и опасные. Все это — модели реальности, в которой мы все живем и сейчас.

Допустим!

Начали стрим! Заходите — https://www.youtube.com/watch?v=UcyUQ_Ubg3E

Через полчаса в 18:00 Мск встречаемся на моем канале на ютубе, где пройдет новый стрим. Он — особенный. Его я провожу вместе со своими друзьями из студии «Поле» @polemedia. Этой осенью «Поле» выпустили новый сезон своего подкаста «Мы включаем телевизор», который, как не трудно догадаться, посвящён телевидению. В этом подкасте я выступил сценаристом; все вместе мы пытались найти ответы на важные вопросы о феномене телевидения. Чем было телевидение для постсоветской России? Почему развлекательные телешоу стали языком, на котором могут говорить друг с другом люди разного возраста и происхождения? Какое место вообще телевизор занимал в нашей повседневности ещё совсем недавно? Мы уходили в разговоры о сериалах про ментов и разговаривали о том, как можно весело сходить на передачу «Давай поженимся». Искали свидетелей видеомоста между СССР и Японией и отправлялись в плавание по волнам воспоминаний о шоу «Самый умный». Но многое, конечно, осталось непроговоренным или неописанным — и в этом разговоре мы попробуем это исправить. Вместе с Сергеем Карповым, генеральным продюсером «Поля», исследователем Дмитрием Безугловым и продюсером сезона Дарьей Санниковой, мы поговорим о развлекательном телевидении и о том, чем оно нас может удивить, порассуждаем о чудесах регионального российского телевидения и поспорим о том, почему телевизор остался с нами навсегда.

И напоминаю — сегодня в 18:00 Мск — стрим о телевидении на моем ютуб-канале! https://t.me/StuffandDocs/5687

В 1973 году мир покинул Брюс Ли и родился Сергей Брин. В этом этюде из цикла «Семидесятые: живые и мертвые», совместного проекта «Правил жизни» и издания «Кенотаф», Егор Сенников и Сергей Простаков обратятся к судьбам этих несвязанных (на первый взгляд) героев, напомнят про очень долгую посмертную жизнь и импульс 1970-х, который позволил появиться в этом мире одной из самых известных IT-компаний мира. https://www.pravilamag.ru/articles/762529-semidesyatye-jivye-i-mertvye-bryus-li-i-sergei-brin/ #кенотаф_фиты

Мы включаем телевизор? Новый стрим — уже в эту субботу Уже в субботу, 6 декабря в 18:00 Мск на моем канале пройдет новый стрим. Он — особенный. Его я провожу вместе со своими друзьями из студии «Поле» @polemedia. Этой осенью «Поле» выпустили новый сезон своего подкаста «Мы включаем телевизор», который, как не трудно догадаться, посвящён телевидению. В этом подкасте я выступил сценаристом; все вместе мы пытались найти ответы на важные вопросы о феномене телевидения. Чем было телевидение для постсоветской России? Почему развлекательные телешоу стали языком, на котором могут говорить друг с другом люди разного возраста и происхождения? Какое место вообще телевизор занимал в нашей повседневности ещё совсем недавно? Мы уходили в разговоры о сериалах про ментов и разговаривали о том, как можно весело сходить на передачу «Давай поженимся». Искали свидетелей видеомоста между СССР и Японией и отправлялись в плавание по волнам воспоминаний о шоу «Самый умный». Но многое, конечно, осталось непроговоренным или неописанным — и в этом разговоре мы попробуем это исправить. Вместе с Сергеем Карповым, генеральным продюсером «Поля», исследователем Дмитрием Безугловым и продюсером сезона Дарьей Санниковой, мы поговорим о развлекательном телевидении и о том, чем оно нас может удивить, порассуждаем о чудесах регионального российского телевидения и поспорим о том, почему телевизор остался с нами навсегда. И, конечно, ответим на вопросы зрителей стрима! И подписывайтесь на канал — хочется покорить следующий рубеж в 500 подписчиков.

Немцы в оккупированной Гатчине, 1942-1943 годы.

И о важном деле В петербургском «Порядке слов» @so_slowly второй год выходит «Календарь» замечательного художника Анатолия Заславского. В течение всего года Заславский приглашал художников и художниц Петербурга и просил каждого представить одну работу, о которой можно говорить долго, внимательно и без спешки. Так возникло собрание из двенадцати встреч, каждая из которых стала и маленькой экспозицией, и, одновременно, разговором о том, как рождается изображение, как работает память, из каких слагаемых собирается художественная интонация. И все это теперь собрано вместе — в одном календаре. Анатолий Заславский — живописец, для которого Петербург всегда был не просто пространством, а особым способом видеть и говорить. Он развивал свой художественный язык на базе ленинградской школы. Он рос, изучая её внимательное отношение к цвету, к графике, из умения искать смысл в обычных предметах и городских ритмах. В его работах нет громких жестов, но есть неизменная интонация внутренней спокойствия. Даже можно сказать покоя — когда тишина ценится даже больше, чем слова. На каждой странице календаря размещена одна работа и комментарий Анатолия Савельевича. Получилась вещь очень петербургская по духу: сосредоточенная, камерная, полная тихих смыслов, которые раскрываются постепенно. В календарь вошли Глюкля, Павлов, Туличева, Борков, Шарапов, Ершов, Иконникова, Флегонтов, Руднев, Паршиков и другие важные авторы. Из двенадцати встреч-экспозиций и получился настенный календарь, где каждая страница — одна из работ + комментарий Анатолия Заславского. Сейчас можно оформить предзаказ на календарь со скидкой 20%!