ЕГОР СЕННИКОВ

Иногда история бежит так быстро, что за ней не поспеть. Летний номер журнала "Крокодил" за июль 1939-го пахнет сеном, урожаем и вялым юмором про комбайны и колхозников. Тем временем Япония и СССР уже воюют, Европа вот-вот вспыхнет, а на страницах сатирического журнала — евгеника, анекдоты про немцев, и тень надвигающегося страшного безумия. Иногда и разбираясь в чепухе можно увидеть что-то большое. В этот раз в качестве чепухи у нас будет советский журнал «Крокодил». С годами, кажется, он стал восприниматься как нечто более важное, чем он был в годы его расцвета, но сколько раз я его не листал — за самые разные годы — всегда он вызывал у меня какое-то чувство недоумения: натужные шутки, несмешные фельетоны, сатира на уровне жесткого разбора оплошностей сантехников и наезды на нерадивых чиновников, которые долго не принимают просителей (причем шутки эти стабильно однообразны — будь то в 1931, 1951 и 1983 году). И большая часть всех этих номеров, о которых пойдет речь ниже — вообще не о международной политике, а о бытовой рутине. Но бывают и такие моменты, когда происходит столько важных событий в очень короткое время, что и на страницах «Крокодила» можно увидеть ход истории. Один из таких эпизодов — это конец лета и осень 1939 года, когда плотность исторически важных событий и экстренных новостей была невероятной. Почти как сейчас. Вотздесь рассказал обо всем подробно — как осенью 1939 года журнал "Крокодил" медленно перестраивался для победы над "польскими панами",

Последний шаг Мы дошли по тропе до самого конца. Больше года Егор Сенников следил за тем, как расходились пути-дороги самых разных людей, застигнутых грозой катастрофы в прошлом веке. Сегодня — размышление о том, куда же все они пришли. Проведет нас в последний путь — Леонид Леонов, самый непрочитанный большой русский писатель прошлого века. Кто-то скажет: Леонид Леонов — гений. А другой в ответ: а я его вообще не читал, впервые слышу такое имя. Одни встрепенутся: да что вы, это важнейший русский писатель XX века, прямой продолжатель Горького, человек удивительного таланта и глубины. А кто-то скептически напишет: не видел в глаза ни одной строчки — и ничего не потерял. Я не буду об этом спорить: не место здесь. Для условий нашей повести Леонид Леонов интересен прежде всего тем, что судьба ему уготовила остаться последней крупной и яркой фигурой, для которой отъезд во время катастрофы революции и Гражданской войны был реальным выбором, сделанным в сознательном возрасте. Прапорщик Леонов, современник века, стоял на набережной Архангельска в 1919 году и наблюдал за тем, как иностранные союзники Белой армии грузятся на корабли — и уходят с русского Севера. Американцы и англичане сновали на фоне Соломбальских островов. Будущее запорошено снегом, затянуто туманами. Белая армия здесь обречена — и может правда стоит уйти с англичанами. Леонов вырос здесь, ему привычны и воды Двины, и деревянные дома на Соломбале, и строгая суровость природы. Его отца-поэта сослали сюда из Москвы за революционную активность, но он и здесь не потерялся — и занялся тем, что знал и любил лучше всего: стал издателем. В его газете Леонид и дебютировал со своими стихами. Англичане, уходя, предложили и военному руководителю Белой армии на Севере, генералу Миллеру, отправиться вместе с ними. Тот отказался — и потом был вынужден наблюдать, как британцы топили снаряды и оружие, которое было так нужно его армии. Те были уверены, что Миллер не удержится и потому не хотели, чтобы оружие досталось большевикам. Генерал же решил еще побороться, но сил хватило на несколько месяцев — и в начале 1920 года уехал из России и он. Ему еще довелось в нее вернуться — в 1937 году его похитят с парижской улицы агенты НКВД, вывезут в Россию и расстреляют в подвале внутренней тюрьмы на Лубянке. Предлагали место и отцу Леонова, и самому будущему писателю. Сделай один шаг — и перед тобой начинают расходиться в самые разные стороны поблескивающие тропы: будешь печататься в «Руле» и спиваться в берлинском кабачке; откроешь свою поэтическую школу; уйдешь во французское Сопротивление и умрешь под пытками в Гестапо (глаза закрываются, а потный немецкий палач, тяжело дыша, пьет воду и смотрит на тебя — живой или уже все?); уедешь в Америку преподавать; устанешь от эмигрантской жизни и вернешься в Россию — навстречу лекциям об упадке Европы и мрачному стуку в дверь под утро; станешь горным инженером в Австралии. Множество путей, на многие мы смотрели в этой повести. Но шаг этот сделан не был. Оба Леоновых отказались. В конце февраля 1920 года большевики входят в Архангельск. Судьба Леоновым благоволит — и отцу, и сыну, — старший отделался непродолжительным арестом, младший, Леонид, вновь оказался на войне — теперь за красных. Разорвали молнии края. И великий чёрный Сатана, Изгибаясь ласково и нежно, Знал, что мчится в вечность без руля, На груди косматая земля Ему предстояло найти свой, ни на чей не похожий путь через толщу советской истории. И по нему он прошел дальше многих. Он одиночка, не строил школы, но излучал неясный внутренний свет. Полный текст и окончание — по ссылке #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал| Boosty

Willkommen, bienvenue, welcome! Fremde, etranger, stranger. Gluklich zu sehen, je suis enchante, Happy to see you, bleibe, reste, stay Я вижу эту картину каждый день по много раз — она стоит в качестве заставки у меня на телефоне. У меня было время подумать и о ней, и о женщине на ней изображенной, и об авторе. Помните пиратские DVD-диски, на которые была записана добрая часть фильмографии какого-нибудь режиссера? Или какая-нибудь тематическая подборка, куда какой-то неведомый автор нарезал в кучу Тарантино, Гая Ричи и непонятный боевик, жалкую пародию на двух предыдущих авторов. Таких дисков в пору моего взросления была огромная куча, и сейчас можно сказать уже уверенно, что это и была самая значимая часть моего первичного кинообразования; торренты в мою жизнь пришли позже. Мужчина с выбеленным пудрой лицом всматривается в дымчатое искривленное стекло и начинает петь козлиным тенорком приветственную песню. На него направлен луч света. В монтаже мы видим молодого блондина, приезжающего на вокзал. А мужчина все поет, — представьте себе, он конферансье в кабаре. А потом переходит на разговор — у него, оказывается, в английском мощный немецкий акцент. На сцене конферансье окружен аляповато накрашенными девицами — подмигивает и предлагает нам поверить ему на слово, что все они девственницы. Но в какой-то момент камера показывает нам — всего на несколько секунд, — странную девушку в изломанной позе, в одной руке дымится сигарета с мундштуком, а другая, неестественно изогнутая, опирается на бедро. В одном глазу у нее монокль, а ее лицо не выражает эмоций. Она смотрит на представление в кабаре — и мы вместе с ней вдруг оказываемся в этом месте, где царят свои пошлые и дикие, но все-таки законы; месте, где все как в жизни — на сцене ломают пошлый спектакль, а ты переживаешь в зале и возбуждение, и тоску, и волнение, и страх, и расстройство из-за того, что все кончено. Свет погас и пора выходить. Наверное, я посмотрел «Кабаре» Боба Фосса в 12 или 13 лет — и навсегда осталось со мной. Уже позже я пойму, что девушка в странной позе — это отсылка к знаменитой картине Отто Дикса «Портрет журналистки Сильвии фон Харден». Неприятная желчная женщина в красно-черном клетчатом платье, которая курит и с отвращением смотрит куда-то в сторону. Это лицо — образ Берлина и эпохи. Берлина по которому несутся автомобили, задумчиво бродят русские эмигранты, катятся на тележках по улицам ветераны Великой войны… Время пахнет кровью и типографской краской, спермой и шампанским. Нет никакой уверенности ни в прошлом, ни в будущем, все удивительно относительно: и на экранах кинотеатрах ползут страшные фигуры — то ли отзвуки недавней войны, то ли тени войны грядущей. Но пока что, прямо сейчас, мир еще не горит, а значит можно развлечься — погоняться за долларом, потанцевать в дансинге. Из угла на тебя посмотрит Сильвия фон Харден — изучит, разберет на детали, поставит оценку и отвернется. Она — современная женщина, ничего не ждет от жизни, никого не рвется учить, а хочет быть абсолютно независимой. Она знает цену и себе, и вам, и этому глупому миру. И она полна внутренней силы. Ее лицо — это образ переходной эпохи, а вы же знаете, как очаровательны бывают эти времена, когда все думают, что живут в тени большой иллюзии, а на самом деле — будущего страха. Время, прозванное межвоенным, уложенное между двумя грандиозными катастрофами, подарило одному поколению призрачную надежду обмануть человеческое естество. Пропетлять между войнами, не свалиться в канаву, а как-то протанцевать, проплясать, пробежать между капканами. Сильвия фон Харден не оставляет вам шансов — избежать не получится. Нужно помнить о том, что вас ждет, относиться к этому трезво, без сантиментов. Допивайте свой напиток. Время платить по счету. Но мир моих юных дней, при всех смехотворных обычаях и сложностях, в которых он погрязал, оставался мирком отважным и крепким, с невозмутимым юмором встречавшим напасти и бестрепетно выходившим на поля далеких сражений, чтобы покончить со свирепой пошлостью Гитлера и Аламилло #коврик_у_кенотафа#сенников

«Сливки НЭПа»и революционная диалектика В марте 1924 года Илья Эренбург выступает в Ленинграде с чтением рассказов и лекциями. «Вечерняя Красная газета» (Ленинград) помещает фельетон Э.Гарда «Чарли-чаплинцы» в связи с лекцией И.Э.: Публике, толпе, обывательщине нужен клоун. <…> Попробова ли футуризм, богоискательство, порнографию, спиритизм, натпинкертоновщину. И все надоело. Потянуло на «солененькое» <…> Недаром у нас прут на лекцию «смотреть» Илью Эренбурга. Приехал он в Ленинград из-за границы. Дорога известная: с вокзала на кафедру. Теперь ведь так повелось, что каждый «сменовеховец», решившийся наконец «переменить берлинскую пивную на нэповскую» — начинает читать нам лекцию. Тема всегда одна: «Ах, эта гнилая Европа!» <…> Театры наполовину пусты. А вот лекция Чарли Чаплина… То бишь, Ильи Эренбурга собрала полный зал Консерватории. О, успокойтесь: это — всего только «сливки нэпа». Это те, о ко торых сказано Щедриным: — Они, бедные, ведь думают желудком! Что с них спрашивать!» А за месяц до того газета "Известия" в регулярном разделе "Белая печать" (в нем обозревалась и критиковалась эмигрантская пресса), сообщает о лекции примерно на ту же тему, но представленную в Германии — здесь Эренбург тоже воспринимается как сомнительный попутчик, но тема лекции превозносится: Писатель Илья Эренбург — революционный попутчик — прочитал в Берлине доклад о вырождении Европы. Мы не имеем отчета об этом докладе, по всем данным эсеровские «Дни», как чорт ладана, боятся принять всерьез, что Европа на закате своих дней, разлагается и идет к гибели… «Дням» не нравятся и факты, коими оперировал Эренбург. «Тут был и немецкий патриотизм, обратившийся в этикетку (что верно, то верно), и Огиннес в роли Каниферштана, и мадридский трамвай, и фашизм, и повышение цен на мужчин после войны, и кризис социализма в Европе, и гуляющие по Курфюрстендамму шибера, и взятое на прокат меткое слово о браке «руды с углем», и Магдебургская архитектура, и дружеское сообщение американского журналиста, что он «едет к себе в глушь — в Нью- Йорк» и «бал немецких художников, на котором 90 проц. посетителей занимались „любовными утехами“ едва ли не на глазах у публики, и утверждение (по „Дням“ не „безапелляционное“), что религия умерла, и т. д.». Потешное зрелище! Эсеровские «Дни» в роли защитника умирающей, разлагающейся европейской культуры от… умеренного Эренбурга.

На моем веку — это второй Папа Римский, умерший на посту. Смерть Иоанна Павла II помню очень хорошо. Он тоже умер в апреле. Тот апрель 2005 года в Петербурге был на редкость теплым и солнечным, и новость я узнал уже вечером, придя домой из школы. Радио сообщало о толпе людей собравшихся на площади перед собором Святого Петра и я пытался себе представить всех этих людей, которых в одном месте собрала закончившаяся человеческая жизнь. Смерти предшествовала долгая болезнь и я тогда впервые задумался о том, что есть вещи о которых ты знаешь по книгам — конклав кардиналов, белый и черный дым над Ватиканом, особые ритуалы прощания — и они кажутся какой-то условной фантазией. Но потом происходит что-то — в данном случае смерть понтифика — и все приходит в движение. У всех назначены роли и люди, которые жили, не зная, что им предстоит однажды выполнить свою роль в ритуале прощания и захоронения Папы Римского, собираются и занимаются одним делом. Человеческий механизм движется установленным образом, как дивный автоматон. У всех свои задачи, правила и цели. Все идет так, как должно — и строчки из древних книг, установлений и правил вдруг на время обретают жизнь и плоть. А потом, когда все задачи выполнены, правила соблюдены, а слезы выплаканы — все вновь идет своим чередом. Все как раньше, но уже по-другому. И потом таких событий было немало — когда ритуал, который кажется бумажным, сухим, неживым установлением, вдруг пробуждается на время к жизни. Люди устремляются в разные стороны, все со своими задачами и делами — и каждый играет свою роль в меру способностей. Тогда меня это заворожило — и, надо признаться, что и до сих пор когда происходят такого рода вещи, меня больше всего восхищает вечность, обретаемая человечеством через наказы, законы и правила социального механизма. И пара цитат. Одна из дневника Уильяма Ширера, американского журналиста, работавшего в Европе в 1930-е годы и оставившего довольно подробные записки о том, как Европа двигалась ко Второй мировой. Эта цитата — как раз о том, как на практике выглядит стремление выполнить ритуал и исполнить все так, как завещано. В 1939 году Ширер приехал на похороны Папы Пия XI: Февраль. Рим. Сегодня состоялось погребение Пия XI, очень красивая служба, но в соборе Святого Петра было холодно, да еще церемония очень задержалась, кажется, из-за того, что не могли найти припой, чтобы запечатать гроб, перед тем как его опускать в склеп. Послали срочно его достать, но, так как большинство мастерских в Риме было в тот день закрыто, потребовалось какое-то время, чтобы достать его в нужном количестве. Отец Делани, комментировавший для нас службу с вершины одной из колонн, совершил чудо, прекрасно заполнив час или около того, пока охотились за припоем. А другая — из дневника Мориса Палеолога, посла Франции в России во времена Первой мировой — он пишет о смерти Папы Пия X — тот скончался в августе 1914, когда Европа уже была в пространстве катастрофы. Она — о нашей самонадеянности: Прошлой ночью скончался папа римский Пий X. Соберется ли когда-либо совет кардиналов для выбора нового папы римского при более мрачных обстоятельствах или при свершении более грандиозного переворота в жизни человечества?

Live stream finished (1 hour)

Live stream started

Стартуем! https://www.youtube.com/live/jrm2v7GkIo8

Уже через несколько часов встречаемся на стриме: https://www.youtube.com/live/jrm2v7GkIo8

Уже через несколько часов встречаемся на стриме: https://www.youtube.com/live/jrm2v7GkIo8

Ягель выпустил тираж карт на переработанной бумаге от сигаретных пачек 🗃️ В подборке — любимые улочки Белграда и Нови Сада в формате А3. А для тех, кто все еще хранит в сердце звук шагов по граниту у Невы и запах весны в парке Горького — Санкт-Петербург и Москва.

А также на популярную тему высказался: На стороне Зла выступают нелепые люди со странными мотивациями — Вольдеморт ведет себя как подросток и просто хочет быть опасным злом, Таноса ведут какие-то мальтузианские мысли о поддержания баланса в мироздании, а чего в реальности хочет Саурон кроме власти, фильмы нам не сообщают, он просто чертовски темен и мрачен. Те же, кто противостоят этому злу, обречены на успех с самого начала. Зло глупое, банальное, тупое, лишенное каких-либо причин на то, чтобы быть победителем — и добро, которое таково, потому что на нем так написано. Гарри Поттер не сильнее и не умнее, чем его одноклассники, но ему на роду (и на лбу) написано стать победителем; соратники его находятся в постоянных ссорах, но все же каким-то чудом превозмогают своего оппонента Различные формы мифологий о Второй мировой войне, которая стала реалистической основой послевоенного мироустройства, лишь закрепили эту схему в реальности и заставили переносить утопическое мышление в реальнополитическое измерение. Политическая мифология современности берет понятную схему на вооружение: вот перед нами одинокий злодей Бин Ладен, который собственноручно устраивает теракт в центре американской демократии, которая становится жертвой — следом начинается операция «Несокрушимая свобода», которая, правда перерастет в войну на два десятилетия. С операцией «Иракская свобода» Ирак оккупируют на десятилетия, но делают это в рамках борьбы с очередным голливудским злодеем — у него колоритные усы и военный берет, конечно он обречен на провал. Седовласый аппаратчик из Югославии отправляется в Гаагу и умирает в тюремной камере. Исламский священник превращается сначала в радикала, а затем, на короткий миг, в лидера радикального исламистского государства, но его убивает ракета. Так и только так может быть.