ЕГОР СЕННИКОВ

пересматривая «Гроздья гнева», обнаружил фантом Дэвида Кэрредина. в фильме у Форда играет его отец, Джон, но играет другую роль и в другом возрасте. и похож куда меньше. актерская династия дальше этого вспять не идёт, дед Дэвида был журналистом. мне нередко мерещатся двойники там, где их в помине нет (как Богарду в «Отчаянии»), поэтому со своей находкой написал Егору: «на кого, по-твоему, похож?». а Егор мне в ответ: «на Басова чуточку!». я уже расстроился из-за ложного узнавания, а потом выяснилось, что Егор подумал, чего это я присылаю Дэвида Кэрредина и спрашиваю, на кого тот похож. в общем, не мог не сделать хоть чего-то с этой мимолётной находкой: https://t.me/etokanavka/17

Изменение имен. Обсуждение Земли Николая II Ф.З3977. Оп.1. Д.98. Л.44. Нарисованная карандашом таблица с обсуждением переименования Земли Николая II (ныне архипелаг Северная Земля) и отдельных малых островов, состояшееся в 1925 году в Москве. Северная Земля была официально открыта в 1913 году русской географической экспедицией Бориса Вилькицкого и названа первооткрывателями Землей Николая II. Для коммунистического руководства сохранение прежнего топонима было нонсенсом. В документе можно видеть разные проекты переименований. В частности Реввоенсовет предлагал более иделогические названия: Северная Земля СССР для Земли Николая II и остров Пролетарской диктатуры для Цесаревича Алексея. Административная комиссия ВЦИК предпочла более нейтральные наименования Северная Земля и остров Малый Таймыр, что в итоге и было принято. В Кремле обсуждали и необходимость переименования острова Врангеля (вызывавшие понятные ассоциации с одним из белогвардейских вождей), однако оставили название без изменений.

Каждый год 27 января я предлагаю всем прочитать этот текст моей мамы о блокаде. Вот и сегодня: «С блокадой ты сталкиваешься совершенно случайно, десятилетия спустя, неожиданно: в юности подружка снимала комнату в большой коммуналке на Васильевском острове. И была там одна старуха – вредная, склочная, злая Баба-Яга, с вечными придирками, скандалами, руганью, с грязным языком. И моя подруга однажды, не выдержав, крикнула ей – ну что ж вы злая-то такая! Что ж вам не живется-то, что ж вы все скандалите! А та вдруг помолчала и говорит ей в ответ серьезно, без крика, задумчиво даже: — Злая? Ну да, злая… Зато я в блокаду никого не съела. А вот баба, что жила в сорок втором году в твоей комнате — она съела. Она вот доообрая была. Они не хотели говорить о блокаде, те, которые там были. Отмахивались, мрачнели лицом, отворачивались. Некоторые надевали непроницаемую маску и отвечали штампом – «ну как жили…Жили, работали, ждали победу! Трудно было. Но мы выстояли!» Скажут, а у самих то жилка вспухнет на виске, то мизинец мелко-мелко так задрожит, то глаза становятся такие…такие глаза, какие бывают у тех, кто видел то, чего нельзя видеть». http://kashin.guru/2015/01/27/kody

Вот такие они

Новый номер Cahiers du cinéma 🖤 С 05/02 в продаже.

Неслучившееся Встреча в парижском поезде — две женщины не видели друг друга почти полвека. Одинокий старик-поэт, все знакомые которого остались на страницах писем и поэтических сборников. И оба — тоскуют о том, что могло быть, но чего никогда не было. Егор Сенников в новом выпуске цикла «Расходящиеся тропы» рассказывает о том, что значит грустить о несделанном. Мыслей так много, что в один стандартный пост они не уместились – переходите по ссылке, чтобы прочитать выпуск целиком. В квартире старого поэта завелся добровольный помощник. Скажем, секретарь — за этим эвфемизмом часто скрывается универсальный человек, который и мусор вынесет, и собаку выгуляет, заварит кофе, проследит за уборкой, а потом будет слушать бурчание пожилого человека, перебирающего в памяти образы давно умерших знакомых. Часто такие люди на что-то надеются: хотят не только кусочек чужой славы, но и мечтают стать кем-то равным — а может, чем черт не шутит, и литературным душеприказчиком. Старика уже шесть десятилетий все знают как Рюрика Ивнева, а молодой помощник — начинающий украинский поэт Сергей Суша. Ивнев вспоминает, что Суша всех конкурентов за «тело» поэта оттеснил. А Ивнев пристроил молодого провинциала в Литинститут. И царственно принимал услуги сожителя-домработника. А тот (опять же, по словам 88-летнего старика Ивнева) наглел: требовал переписать на себя завещание, просил дорогие подарки. Потом из дома стали пропадать вещи: автографы Есенина, Луначарского, потом картина… В общем, секретаря Сушу изгнали. Бывший секретарь потом плевался в Ивнева стихами: Ты поучаешь, Как достичь высот земных… Но жалок тот, кто жизнь Провел в тиши келейной, Как пустоцвет, — Ни для себя, Ни для других. Ивнев и сам когда-то начинал как такой же застенчивый секретарь у Луначарского. Второстепенный поэт, он, оказался всеобщим петербургским знакомым. И почти никто не отзывался о нем хорошо. Допустим, спишем на токсичность авторов (Гиппиус) или склонность к фантазиям (Георгий Иванов, автор великолепных, но недостоверных мемуаров о Серебряном веке). Но и официальная биография свидетельствует о неспособности сказать свое собственное слово. Вот он приезжает в Петербург со своего Кавказа, постоянно козыряет своим дядей — тифлисским генерал-полицмейстером (родственные связи потом помогут избежать мясорубки Первой мировой), пишет стихи, в которых то пристает к революционерам 1905 года, то тут же в них разочаровывается, меняет маски, преображается в надрывного, карикатурного символиста, разбирается со своей сексуальной ориентацией… После Октября 1917 года появляется в доме Луначарского, становится вдруг его секретарем и вообще раздувается от собственной важности — ну как же, шанс сам пришел в руки, если не получилось тогда, то получится сейчас. Ивнев рвется всюду, проводит митинги, агитирует за большевиков, заслуживает нелюбовь бывших знакомых, но и своим для большевиков не станет никогда; в 1955 году (столько воды утекло), его высмеивают в фельетоне «Крокодила», сравнивая его переводы и стихи с виршами безграмотного крестьянина. И в том же году над ним издеваются в эмигрантском американском издании «Новое русское слово» — какой-то старый знакомый пишет, что тот «ренегат» и отмазался от призыва на фронт, благодаря родственнице (а до того истерически написал прошение на имя императора, с просьбой освободить от службы). Продолжение выпуска. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Вчера на Оскар номинировали Юру Борисова — ко всеобщим поздравлениям присоединяюсь, но хочу обратить внимание на еще одного номинанта. Среди кандидатов на премию за лучший короткометражный документальный фильм — мой знакомый Билл Моррисон, великолепный режиссер, влюбленный в плёнку как медиум. На протяжении своей карьеры он создавал настоящие любовные послания, обращенные к плёнке — ее царапинам, травмам, перегибам, ожогам. И в этом мельтешении травм всегда умеет найти свой особый сюжет и узор, который завораживает и восхищает. На Оскар выдвинута его последняя лента «Инцидент» — эксперимент, в котором он из видео с камер наблюдения и смартфонов реконструирует историю одного «инцидента», случая полицейского насилия в Чикаго в 2018 году. А я пока скромно порекомендую перечитать мое интервью с Биллом для «Сеанса», посвященное его предыдущей работе: фильму «Деревенский детектив», в котором режиссер следует за поднятой с морского дня пленкой, на которой сохранились кадры одноименного фильма с Михаилом Жаровым — картине 1969 года о милиционере Анискине. «Существует советский фильм 1969 года „Деревенский детектив“. Насколько мне известно, в России у него репутация фильма, который можно спокойно посмотреть с бабушкой и дедушкой. В какой-то момент после выхода этого фильма 35-миллиметровая копия попала на корабль. Это был специальный кадрированный вариант — ведь фильм широкоформатный, — звучит логично для показа на судне. В 2016 году рыбак из Исландии вытащил сеть и обнаружил в ней, наверное, целый фильм. Но для него это был просто мусор (не рыба же!), поэтому он начал выбрасывать катушки за борт. Его остановил один из коллег: „Эй, давай отнесем в архив и посмотрим, что там!“ Они отправились на новостной канал, а уже журналисты — в архив. Они разместили несколько кадров фильма на фейсбуке, и один российский эмигрант, живущий в Исландии, сказал, что знает фильм. Йоханн Йоханнссон (мы вместе работали над „Гимнами горняков“) написал мне об этой истории, рассказав, что услышал ее в новостях. Он сообщил мне, что пленка хранится в архиве, с которым можно связаться. Мне показалось, что это интересно, ведь Исландия находится в трещине между европейским и американским континентами, рядом с большой тектонической континентальной плитой. Там есть вулканы, гейзеры, а между ними — остров Исландия. Фильм был посреди Атлантического океана — на дне! — на полпути между востоком и западом. Его поймали сетью: только пленку, без жестяных коробок. То, что я узнал о фильме, восхитило меня — это была череда счастливых совпадений».

«К концу семидесятых годов современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна. Спорили лишь о том: какова болезнь и чем ее лечить? Категорические советы, пророчества и проклятья раздавались в стране и за границей, на полутайных собраниях, в многошумных газетах, модных журналах, в кинжальных подпольных листках. Одни находили причину темной российской хвори в оскудении национального духа, другие — в ослаблении державной власти, третьи, наоборот, в чрезмерном ее усилении, одни видели заразу в домашних ворах, иные в поляках, третьи в бироновщине, от которой Россия за сто лет не могла отделаться, а великий писатель полагал, что виноват маленький тарантул, piccola bestia, то бишь Биконсфильд, забежавший в Европу. Были и такие, что требовали до конца разрушить этот поганый строй, а что делать дальше, будет видно. Да что же происходило? Вроде бы все шло чередом: росли города, бурно раскидывались во все стороны железные дороги, дельцы нагребали состояния, крестьяне бунтовали, помещики пили чай на верандах, писатели выпускали романы, и все же с этой страной творилось неладное, какая-то язва точила ее. Всю Россию томило разочарование. Разочарованы были в реформах, разочарованы в балканской войне, власть разочаровалась в своих силах, народолюбцы разочаровались в народе. Появилось много людей, уставших жить. „Русская земля как будто потеряла силу держать людей!“ — говорил с горечью писатель, что стращал всех тарантулом».

Немного Ленинграда середины 1930-х годов.

Заря Востока. — 1932. — 17 янв. (№ 15). — Тифлис.

«Восточный экспресс» остановился где-то в Югославии ночью. Остановки здесь нет, но люди сходят с поезда и уходят куда-то в абсолютную темноту. Дэвид Линч тоже выходит размяться в балканской ночи. Он наступает в пыль, она расходится во все стороны, и в ней прыгают гигантские мотыльки, похожие на лягушек, — настолько они огромны и массивны. Образ оседает в памяти, как придорожная пыль, — и остается в ней навсегда. Пройдут десятилетия — и Линч поделится им с нами, в восьмой серии третьего сезона «Твин Пикса», в финале которой frog-moth (лягушко-мотылек) заползает девушке в рот. https://blog.okko.tv/articles/dobryi-gigant-dikii-serdcem-kakim-my-zapomnim-devida-lincha

Январь 2016 года. Ранним утром читаю, что умер Дэвид Боуи, плачу. Плачу, потому что ушел кто-то, кто был для меня таким важным, как это обычно не бывает со знаменитостями, до которых у тебя нет шансов дотянуться, увидеться с ними, что-то сказать. И несмотря на это, он был таким важным, что, на самом деле был частью тебя. А ты об этом даже не подозревал. Январь 2025 года. Поздним вечером читаю, что умер Дэвид Линч. Плачу. А потом прихожу в себя. И снова плачу. Потому что его смерть ощущается как очень личное событие: это умер кто-то родной, кто-то настолько близкий, что в момент, когда ты это узнаешь, что его больше нет, ты на мгновение не можешь дышать. Но это и правда личная история. Он дал мне так много, как мало кто даст из знакомых — и он об этом даже не знал. И уж тем более ничего за это не просил. Просто его света и силы было так много, что он рассылал его по всем концам Вселенной — и уж точно не мог знать, как он отражается и куда летят эти лучи. Но без него я не был бы тем, кто я есть сейчас — жил бы совершенно другой жизнью. Но благодаря нему я обрел направление, нашел силы о которых не подозревал и инструменты, чтобы с этим миром как-то разбираться. Лето 2017 года, я еще живу в Будапеште. Происходит что-то невероятное и невозможное: на экраны выходит третья часть «Твин Пикса» и я ею совершенно уничтожен. Просто размазан по этому гигантскому полотну, в котором находится место и для долгого восхищенного наблюдения за тем, как в пустом баре моют полы, и странному (но все же абсолютно логичному и кристально понятному) путешествию по миру бэконовского космоса, и для смеха. И страха. Я пишу о том, что вижу свои мысли, но когда добираюсь до восьмой серии, то взрываюсь вместе с ядерной бомбой. Мой текст о ней стал моим первым, который опубликован в журнале «Сеанс» — и для меня это становится событием, вехой, которую не обойти и не выкинуть. Из ядерного взрыва я выхожу другим человеком. Вот несутся Лора Дерн и Николас Кейдж, они оба как будто танцуют за рулем. Вот мелькает дорожная разметка в размытом свете фар — возникает из темноты и в нее же уходят. Лора Палмер, похожая на творение художника Кристо — завернутая в целлофан, мертвая, но все равно прекрасная. Отрезанное ухо в траве, камера уходит ниже и ниже, там черви, смерть, гниение, зло. Одинокий фермер на газонокосилке едет по американским пасторальным пейзажем. Даги в зеленом пиджаке ищет кофе. И еще вспышки, вспышки, вспышки… Эти образы будут жить со мной, с вами, с каждым, кто их увидел — до самой смерти. Такова их сила. Без Дэвида Линча я бы не встретил своего самого любимого человека — но пара фраз о нем, важная история о третьем сезоне Твин Пикса навсегда изменили судьбу. И кто знает, что было бы без него. А для своего подкаста, который мыслился как рассказ о том, что зависает между правдой и полуправдой, как истории, которые кажутся нормальными, но за ними скрывается нечто совсем иное, я выбрал названием «Синий бархат» — и это еще один случай, когда ты чувствуешь, как много в тебе Линча. И до какой степени иногда даже язык на котором ты говоришь, мысли, которые ты думаешь — созданы им. Или предложены тебе — как старый друг, который подкидывает тебе информацию к размышлению. Я не раз еще напишу о Линче — и в ближайшие дни, и позже. Но начать это прощание хочется сперва на личной ноте. Потому что это и правда был кто-то, кто стоял рядом, мог похлопать по плечу — или просто с тобой помолчать. И ты что-то понимал, кивал — и шел дальше. Художников с такой силой очень мало — но их мысли материальны и остаются в космосе навсегда. Впрочем, почему прощание? Мне кажется, что на каком-то уровне я верю, что мы все с ним еще увидимся. Через 25 лет или позже — но эта встреча неизбежна. Беседует ли он сейчас с Дэвидом Боуи в виде облачка пара из чайничка или ловит Большую Рыбу, медитирует или скачет на коне по американской прерии — мы все там окажемся вновь. Потому что смерть — это не конец, это лишь перемена. Поток несет нас, но иногда и в нем можно назначить свидание.