ЕГОР СЕННИКОВ

Сергей Простаков много раз зарекался от того, чтобы кого-то ругать публично, но создатели сериала «Комбинация» не оставили ему шансов. Уже общим местом стало утверждение, что сегодняшнее российское кино демонстрирует последовательный эскапизм и игнорирование реальности. В этой стратегии самой по себе нет ничего плохого — проблемы начинаются, когда ей пользуются люди бесталанные и незаинтересованные, и портят таким подходом даже потенциально сильный материал. «Комбинацию» на старте сравнивали со «Словом пацана» — та же студия Wink и многие создатели, а ещё описываемая эпоха. Хватает тех, кто ненавидит прошлогоднее «Слово пацана», но никто всё равно не будет отрицать, что это было и событие, и высказывание. На историческом материале книги Роберта Гараева режиссёр Жора Крыжовников снял фильм об истоках культуры насилия, которое пропитало, как выражается мой друг Сергей Карпов, пространство северной Евразии. В фильме всё работало на это: позднесоветский город ничем не отличался в кадре от городов двадцатых годов XXI века, рванный монтаж — фирменная фишка Крыжовникова работала на ощущение мокьюментари, сбалансированный саундтрек из нескольких перестроечных песен идеально вязался с центральной музыкальной темой «Пыяла» «Аигел». Время и место, почва и судьба — в фильме всё работало на содержание: историю об особенностях национального насилия. К середине «Комбинации» уже становится понятно — создателям неинтересно снимать и делать кино про группу и про её создателя Александра Шишинина. Даже жалко Никиту Кологоривого, который в роли Шишинина очень старается, но не может же он вытянуть то, что не интересно режиссёру. Бессилие режиссёрской мысли проявляется, когда зачем-то появляются документальные кадры первого большого выступления «Комбинации» в Волгограде. И тут всё ясно: этот ход нужен, потому что никто не в силах передать значение момента обычными средствами — ну, не получается. Для музыкального сериала в фильме непозволительно плохой саундтрек. Есть два отличных мэшапа Кирилла Бородулева, который собственной смешал главные хиты британской волны и шлягеры «Комбинации». Но при монтаже как будто бы не поняли, куда это засунуть в столь слабый материал, а потому они звучат в первых сериях, а потом разок в конце. В результате саундтрек состоит из хаоса то оригинальных песен «Комбинации», то необязательных каверов. И ещё «изюминка» — зачем-то сделали пасхалку с «Несмеяной». Опять же, был бы материал сильней, то могло получиться изящно, но тут не получилось. Ну, и самое главное, зачем снимать фильм про Шишинина, если его смерть превратили в фантасмагорию? Можно сказать, конечно, что его убило само время, но из всего этого сквозит и фальшь, и страх. Есть очевидные намёки на версию из «Википедии», но в сериале Шишинин погибает только потому, что его и в реальности убили. Ну, не захотели создатели попытаться объяснить этот феномен гибели «молодых да ранних» в 1992-1994 года. Страшно. Всё ещё. Что же касается, группы «Комбинации» как феномена, то спасибо создателям, что актуализировали. Это действительно был великолепный проект — «600 секунд» от поп-музыки. И также не переживший 1993 года. Пути закованы. Проект «Российская Федерация» тронулся в путь. Некоторым пацанам из «Слова» места в нём хватило, а бывшему менту, верившему, что песнями покорит Америку, нет. Но ладно, это мы ищем смыслы, где их нет. #простаков#рецензии_кенотафа

Помню, несколько лет назад у кого-то читал пространное размышление о том, как глупы были избиратели в Британии, которые летом 1945 года проголосовали обеими руками против Черчилля и за лейбористов во главе с Клементом Эттли. «Кто помнит этого Эттли?», — заламывал руки человек. «А вот Черчилль — великий, победитель в войне, жесткий, военный вождь». Для меня уже в тот момент такие размышления были приметой того, что человек расписывается в собственном идиотизме. Мне вообще кажется, что есть такой поколенчески разлом — уважать Рейгана, любить Тэтчер, незамутненно восхищаться Черчиллем. Я и сам, едва закончив школу и начиная учиться в университете имел склонность очаровываться такими политическими фигурами. Все они еще были окружены флером победителей — Черчилль в вопросе Второй мировой, а Рейган и Тэтчер — в отношении Холодной войны, коммунизма и СССР. Это такое послезнание, которое отбрасывает иной свет на политиков, чья карьера политически к этому вроде как вела. Но чем я старше становился, чем больше думал и рефлексировал, тем больше понимал, что здесь не только велика доля мифа. А еще и вот эта попытка зачаровать силой, которая ни перед чем не остановится. А сила, которая существует ради силы меня лично перестала завораживать. И Тэтчер со временем стала для меня синонимом всего отвратительного в политике: жестокого, несклонного к переговорам, беспощадного и живущего в иллюзиях. Все вот эти лозунги из 1980-х — об ответственном индивиде, о том, что общества не существует и каждый должен быть за себя, о том, что необходимо забыть о коллективном действии и отказаться от него в пользу ничтожного шанса на личное богатство. Воспевание богача, ода «актору», которая должна была отвлечь от безработицы, безнадеги в кирпичных рядных домах, из которой никуда не убежишь — только на дно бутылки или на тот свет. Разрушение неэффективной, но возвыщающей отдельного человека социальной системы в пользу яппи, в пользу финансового капитала, в пользу избранных. И этот обман, который прикрывался звенящими побрякушками, чувствовался. В этом обманчивом мире живут герои Ирвина Уэлша и Мартина Эмиса, Ника Хорнби и Зэди Смит. В пограничном состоянии между нищетой и нормой обитают не только персонажи из фильмов Алана Кларка, но и герои множества политических триллеров, которых в 1980-х годах было не было. Образцовый тэтчеровский герой, появившийся на экранах, впрочем, до Тэтчер — это бандит из «Долгой Страстной пятницы», сыгранный Бобом Хоскинсом: преступник, планирающий стать преуспевающим девелопером и перескочить из мира подпольного в реальность, где все решают деньги и сила. Пошлое ханжество, сочетающееся с беспринципным отношением к судьбе человека. Беспокойство о морали — а не о миллионах людей без работы. Настаивание на том, чтобы верить в некие визионерские фантазии, а не в практическую реальность. И прочее, прочее, прочее. Если уж говорить о британской политике, то мои герои — это люди вроде Эньюрина Бевана, человека, который создавал почти из ничего систему общественного и национального здравоохранения. А не тех, кто точил когти, чтобы предпринять попытку ее уничтожить.

Хрущёв, Синатра, канкан и Диснейленд В третью субботу сентября 1959 года в элегантной столовой студии 20th Century Fox, Café de Paris, произошло невероятное событие: Никита Хрущёв, премьер-министр Советского Союза и главное лицо мирового коммунизма, человек, заявивший капиталистическому Западу «Мы вас похороним», сел за стол с элитой Голливуда — четырьмя сотнями звезд и руководителей киноиндустрии, среди которых были Фрэнк Синатра, Кэри Грант, Мэрилин Монро, Гэри Купер, Элизабет Тейлор, Кирк Дуглас, Ким Новак, Грегори Пек, Дин Мартин, Ширли Маклейн, Сэмми Дэвис-младший, Эдди Фишер, Тони Кертис, Джанет Ли, Джуди Гарленд, Нэт Кинг Коул, Эдвард Дж. Робинсон, Шелли Уинтерс, Рита Хейворт и Жа Жа Габор. Приглашение на обед в Fox стало самым желанным билетом в Голливуде, который был охвачен тем, что корреспондент The New York Times Мюррей Шумак назвал «лихорадкой Хрущёва». «Наличие особняка в Бел-Эйр, картин импрессионистов, Rolls Royce, или членства в элитном клубе не могло утешить продюсера, не получившего телеграмму с разрешением сидеть в столовой Fox вместе с советским премьером и есть креветок, цыпленка и дыню», писал Шумак. Список приглашенных был настолько избранным, что даже супруги звёзд были исключены. Тем не менее, не все поспешили принять приглашение. Бинг Кросби, Адольф Менжу, Рональд Рейган и Уорд Бонд отказались по политическим соображениям. «Я считаю, что сесть за стол и разделить хлеб с кем-то означает дружбу», — сказал Рейган, — «и я определённо не чувствую дружбы к господину Хрущёву». Хрущёв сидел за главным столом вместе с президентом 20th Century Fox Спиросом Скурасом и послом США при ООН Генри Кэботом Лоджем. За соседним столом скромная, простодушная на вид супруга Хрущёва сидела между Бобом Хоупом и Фрэнком Синатрой, казавшись ошеломленной происходящим — хотя она явно не узнавала Хоупа и Синатру. В конце концов оказалось, что премьер был разгневан тем, что ему не дали посетить Диснейленд. «Что у вас там, ракетные установки?» — сказал Хрущёв, когда его личный переводчик Виктор Суходрев перевёл его слова. «И послушайте, что мне сказали: „Мы не можем гарантировать вашу безопасность, если вы туда пойдёте“. Что у вас там, эпидемия холеры или место захвачено бандитами, которые могут меня уничтожить? Ваши полицейские такие сильные, что могут поднять быка за рога. Уж они точно могут навести порядок, если там есть какие-то бандиты». После обеда, на одной из сцен Fox, премьер и его супруга наблюдали, как Фрэнк — который, если раньше не было понятно, теперь стал для них очевидно звездой из звезд на этом мероприятии — выступил ведущим живой презентации музыкальных номеров из мюзикла Can-Can. Синатра улыбался, объявляя, что первой будет песня в исполнении Луи Журдана и Мориса Шевалье. «Она называется „Живи и дай жить другим“, — сказал Фрэнк, — и, думаю, это замечательная идея». Он пояснил, что сцена с этой песней происходит «в фильме о множестве красивых девушек и парнях, которым нравятся красивые девушки». Когда переводчик проговорил слова ему на ухо, настроение Хрущёва, казалось, смягчилось. Премьер улыбнулся и зааплодировал. После того как Синатра спел «C’est Magnifique», он передал выступление танцовщицам, назвав их «своими племянницами». Ширли Маклейн, Джульет Пруос и дюжина девушек-канканщиц выскочили на сцену, визжа и размахивая пышными юбками, обнажая кружевные панталоны и бедра, исполнив танцевальный номер, который когда-то будоражил и шокировал публику. Когда всё закончилось, господин Хрущёв дружелюбно позировал для фото с актёрами. На вопрос журналиста, что он думает о канкане, он загадочно ответил, что этот танец явно создан только для этого фильма и что он не является экспертом по ночным клубам.

Французский плакат начала XX века, рассказывающий о вреде алкоголя. Интересно, кстати, что слева на этом плакате изображен не трезвенник, а человек, который пьет «хороший», «правильный» алкоголь — вино, сидр (грушевый и яблочный), пиво. А мрачный потрепанный мужчина справа пьет «плохой» алкоголь — прежде всего водку! А на картинках по углам (слева и справа) показывают куда ведут разные пути употребления алкоголя: после «хорошего» вас ждут веселые эскапады, а после «плохого» могут и расстрелять.

Мост между параллельными мирами Часы спрессовываются в дни и недели, те — в месяцы и годы, а дальше в десятилетия. Продукт этого процесса — опыт; у кого-то совместный, у кого-то совершенно раздельный. В новом выпуске цикла «Расходящиеся тропы» Егор Сенников смотрит на то, как люди, которых разнесла в разные стороны История, могут чувствовать связь друг с другом благодаря разделенному опыту проживания. Две женщины в московской квартире. Их разделяет возраст, но сближает опыт пережитого. Ты вселенную держишь, как бусу, Светлой волей Аллаха храним… Так пришелся ль сынок мой по вкусу И тебе, и деткам твоим? Молчание. — Ох, страшные, Анна Андреевна. — Время было страшное, вот и стихи страшные, — отвечает. Очень важно иметь опыт, который объединяет. Это сближает даже людей, которые различны по возрасту, мировоззрению, сексуальной ориентации и моральным ориентирам. Пережив вместе грозовые минуты, вы с любым таким же несчастливцем всегда сможете найти возможность навести мосты. Общие слова, речь, даже мимика. Тайный клуб свидетелей страшного — и на сердце у каждого отпечатано время, обстоятельства, факты. По ним вы друг друга и опознаете. У Анны Ахматовой и Лидии Чуковской (а именно они — те две женщины в Москве в 1960 году) такой общий опыт проживания был. И разговор идет на темы, понятные обеим, вопрос в оттенках: Ахматова, например, радуется, что Твардовский может в «Правде» критиковать сталинское время, пусть и размыто, а Чуковскую бесит и тошнит от того, что делается это не так, как стоило бы. Но это детали. Манера их постоянного разговора (как, по крайней мере, видится из записок Чуковской) такова, что они понимают друг друга с полуслова. И опять по самому краю Лунатически я ступаю. За сотни километров от Ахматовой и Чуковской, в Мюнхене живет поэт Дмитрий Кленовский. С Ахматовой они знакомы давно, еще с тех пор, когда Гумилев учил молодых поэтов. Кленовский — выпускник Царскосельской гимназии («последним царскосёлом» называла его Нина Берберова). Из России после революции он не уехал и залег на дно в Харьков, где старался не отсвечивать своим акмеистским-журналистским прошлым и тихо работал переводчиком. Но он ничего не забыл. В 1950-х, уже не в России, он пишет: Когда я, мальчиком, с тобой дружил, Прекрасный город одиноких статуй, Густой сирени и пустых дворцов, Тебя еще не посетили беды: Твой Гумилев был юношей веселым, Ахматова — влюбленной гимназисткой, А Иннокентий Анненский еще Не задохнулся на твоем вокзале. Война. Харьков под немцами. Кленовский движется по спецмаршруту — коллаборационистская газета «Голос Крыма», следом Австрия и Мюнхен. Оказавшись в эмиграции, он переписывается с архиепископом Иоанном Шаховским; сам Кленовский в это время все больше погружается в мысли о православии и традиции. И в этой переписке видно, что хоть и унесенный потоком времени в Мюнхен, он все равно следит за старой знакомой Ахматовой. Ахматова проживала в Ленинграде первые недели и месяцы Блокады, сражалась за репрессированного сына, пережила запрет себя... Вроде бы на дворе уже глубокая Оттепель, реабилитация и Твардовский. А новую книгу все равно заворачивают. Вот Бродского сажают — и надо его пытаться спасти. Здесь новая статья Федина — и надо на нее отреагировать. А вот и конец Оттепели. И уже процесс Даниэля и Синявского. Жизнь идет в своем великолепии и мерзости — и надо каждый день преодолевать. А Кленовский следит за этим из своего мюнхенского далёка и дает оценки. Он относится к ней с любовью и уважением, он негодует за то, что ее цензурируют в советской печати. Шлет ей поздравительную телеграмму на 75-летие (и знает, что она ее получила). Досадует, что во время войны она «славословила Сталина», хотя и понимает обстоятельства этого «славословия». И горько грустит, когда она умирает. Все это для него не стало пустым звуком — и какой бы поворот он не выбрал, то, что прожито с кем-то, останется навсегда. Связи не умирают, сколько границ не начерти — мостик уцелеет. Хуже, если этого мостика в принципе нет — тогда разговор уже невозможен. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

На палубу вышел, сознанья уж нет: интервью с Сергеем Карповым о чувстве дома, дневниках по изучению самого себя и бесконечном поиске Сергей Карпов — журналист, антрополог, фотограф, основатель проекта «Поле» и человек, который умеет правильно задавать вопросы. Уже несколько недель на «Поле» выкладываются материалы, относящиеся к проекту «Дом». Которые, вроде бы, должны дать ответ на вопрос «вы сейчас где?». Вопрос не настолько абстрактный, как может показаться — за последние годы «дом» для миллионов людей стал понятием призрачным, ускользающим, мерцающим. Сергей Карпов и его коллеги попытались сделать его чуть более осязаемым, но, в итоге, вопросов стало только больше. Покинув Россию, Сергей, транзитом через Тбилиси, оказался в немецком Майнце, где оказался вместе с семьей в контейнере для беженцев. В телеграм-канале «Карпов, зачем?» он вел дневник о своей жизни — то копаясь в своих ощущениях, то описывая соседей, то размышляя о том, что говорят близкие и друзья. Это автобиографическое расследование теперь кажется прологом к исследованию о том, что такое дом и где пролегают его границы. Где же? Об этом я поговорил с самим Сергеем — и предлагаю всем прочитать нашу беседу: Мне было важно отрефлексировать этот опыт в каком-то виде с человеком, который бы понимал, про что я говорю. Это странная вещь, довольно трудно передать словами — в языке их очень мало. Ну есть слово «травма», например. Мы произносим слово «травма» как будто… Как будто это наш надёжный щит, и мы точно знаем, о чём мы говорим, когда мы произносим это слово «травма». Но на самом-то деле за словом «травма» лежит бездна непознанного, к чему мы просто даже не знаем, как обращаться. Когда ты начинаешь всерьез размышлять о том, что ты имеешь в виду, говоря про травму, то понимаешь, что даже слов нормальных не подобрать… Я это чувствую, но у меня нету речи, чтобы это описать. И, ну, мне было важно найти эту речь, как-то её просто формулировать самому себе.

Реклама в газете Известия, август 1993 года

Побежденные? Победители? Желчный писатель и литературовед, некогда эмигрант, позднее — возвращенец. Пожилой писатель-эмигрант, четыре десятилетия живущий вне России. Жизнь обоих клонится к закату, но они неутомимо сводят счеты с прошлым. Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы» и пытается разобраться в том, как правильно описывать прошлое, чтобы протянуть нужный образ его в будущее. Заполненный зал в музее Маяковского. Майский вечер. Впервые после постановления Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» (выпущенного в 1946 году) в Москве проходит литературный вечер Анны Ахматовой. На сцену выходит пожилая интеллигентная дикторша и представляет всех основных участвующих лиц вечера — филолога Жирмунского, поэтов Тарковского, Корнилова, Озерова, и, конечно, саму Анну Андреевну. Когда этот вечер еще только устраивался, организаторы спрашивали её — кого бы ей хотелось видеть в роли ведущего, открывающего вечер: писателя и литературоведа Виктора Шкловского или концертирующего рассказчика о былом Ираклия Андронникова. Ахматова сказала: «Нет, ни того, ни другого я не хочу». «А кого же?». Та подумала и ответила — «Карандаша». Виктор Шкловский был человеком сложным. Такое отношение Ахматовой к нему достаточно типично для его современников: студенты его вспоминали как он мог посвятить вместо лекции время рассказу о том, как занимал деньги у Горького, а тот не давал. Артист Баталов, посетив дачу Шкловского, выдыхает «Ну и субъект!» Чуковский отмечает: уже в 1965 году Шкловский манкирует приглашением на вечер памяти Зощенко. Все еще не сочетается партийной линией. Может быть дело в том, что Шкловский вернулся в Россию из короткой берлинской релокации уже четыре десятилетия как, а все чувствует себя побежденным? Он же писал в «Zoo»: «Я поднимаю руку и сдаюсь. Впустите в Россию меня и весь мой нехитрый багаж». Почти в то же время, как Шкловский в Россию вернулся, ее покинул, — и навсегда, — писатель Борис Зайцев. Имя он сделал еще в начале века; его вхождение в литературу поддержали Чехов, Короленко и Андреев. Уроженец Орловской губернии, он сам отмечал, как много важных литературных имен дали России Тула и Орел. Сам он идет по следам великих. А после отъезда он становится одним из знаковых имен среди писателей первой волны эмиграции; он не патриарх, как Бунин, но точно одна из величин, с которой себя нужно соотносить каждому. Он создает множество коротких биографий своих современников и предшественников, стремясь ухватить и образ, и дух времени: от Василия Жуковского до Александра Блока, от Бунина до Белого. В 1965 году Зайцев выпускает мемуарный сборник «Далекое» — здесь он под одной обложкой собирает очерки и биографии разных лет, стремясь показать свою литературную карьеру. Открывается книга эссе о Блоке, которое называется «Побежденный». Блок в рассказе Зайцева, написав революционную поэму «Двенадцать» потерял голос и жизненную силу, почувствовал себя раздавленным революцией и временем. На свой последний литературный вечер в Москве весной 1920 года он приезжает усталым, постаревшим, больным; в первом отделении Чуковский, затем он. «Лицо землистое, стеклянные глаза, резко очерченные скулы, острый нос, тяжелая походка, и нескладная, угластая фигура. Он зашел в угол, и полузакрыв усталые глаза, начал читать». Шкловский, почти в то же время, что и Зайцев, пишет в «Новом мире» о мемуарах советского литературоведа Корнелия Зелинского. Он их разносит, обращая внимание на фальшь и очевидные заимствования из другой литературы. Зелинский упоминает о Блоке, дескать тот говорил ему о революции, написав «Двенадцать» — и Шкловский отзывается: «Это очень похоже на Блока, на минимальность его мимики, на напряженность голоса, но это, к сожалению, не Зелинский, это цитата из воспоминаний Федина». Кто здесь побежден? Только память. И Зайцев, строящий свой образ Блока, и Шкловский, разносящий мнимые воспоминания о поэте, и сам Блок — умерший, но оставивший голос в вечности. Все они игроки. Побеждена только память — у каждого своя. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Я Байрон, я другой По Ярославлю в санях перемещается молодой человек. В руках у него фотоаппарат; сопровождающий человека гид и переводчик смотрит на мужчину с большим неудовольствием. Он едет от одной заброшенной церкви к другой, бухается в сугроб, чтобы сфотографировать храм наиболее эффектно и тратит много времени на рассматривание фресок. Пытаясь найти дорогу к очередной церкви, иностранец и гид останавливаются рядом с лакокрасочным заводом; рабочие недоверчиво смотрят на иностранца с фотоаппаратом, подозревая в нем шпиона, но гид успокаивает их — товарищи, этого чудика заводы не интересуют, ему бы дорогу к храму найти. Иностранца зовут Роберт Байрон, он англичанин, путешественник — можно даже сказать, что трэвел-блогер, — беззаветно влюбленный в саму идею путешествий. Конечно, про почти любого много путешествующего в межвоенную эпоху англичанина, пишущего книги, несложно предположить, что он шпион, здесь нас этот сюжет не интересует. Самое главное — взгляд на жизнь со стороны; способность рассмотреть то, что мы не видим сами. И это у Роберта Байрона получилось блестяще. В издательстве Ad Marginem вышел перевод книги Байрона «Сначала Россия, потом Тибет». В редакторском примечании рассказывается, что книга Байроном была собрана искусственно (по издательским и коммерческим причинам) — под одной обложкой объединены два очерка: один о поездке в СССР в феврале 1932 года, а другой — о путешествии писателя на Тибет в конце 1920-х. Это объединение должно было провести параллели между двумя странами: Россия — страна, где ты постоянно едешь по дороге, страна, которая намерена преподать всему миру урок прогресса… И Тибет, закрытый от иностранцев, избегающий обновления и живущий по правилам, заведенным, может быть, еще в те времена, когда люди впервые приняли решение жить в Гималаях. Противопоставление это не очень работает и русском читателю про Москву интереснее (хотя в рассказе о путешествии на Тибет восхищает рассказ о недельном авиаперелете из Лондона в Индию; ох эти времена, когда полет был действительно приключением, а не скучной поездке в авиамаршрутке). Байрон почти безразличен к Ленинграду (туда он вернется еще в 1935 году, чтобы выступить на конгрессе по археологии, а затем отчалить в путешествие по Транссибирской магистрали), красоты Москвы его не очень сильно впечатляют. К большевизму он равнодушен (тоже отличие от среднестатистического иностранного визитера красной столицы): он кажется ему слишком жестоким, подавляющим и шпиономанским. Заводы? Он их уже видел в самых разных точках мира. На полях, скорее для англоязычного читателя, чем для себя, он разбирается с мистическим, сектантским основанием большевизма и идет дальше. И как же он расцветает, когда добирается до той России, в которую он хотел попасть. Как завороженный он смотрит на фрески собора Святой Софии в Новгороде. С нежностью и любовью он описывает «Троицу» Рублева, которую ему в Третьяковке показывают хранители; он посвящает ей чуть ли не главу, в которой силится постичь гений иконописца и понять, что делает икону такой незабываемой. Он мчится в Ярославль с большим списком церквей, которые он намерен посетить и изматывает гида-коммуниста тем, что постоянно спрашивает о том, как найти церковь Иоанна Златоуста или храм Иоанны Предтечи. С какой любовью этот фанат Греции описывает древнерусское искусство, которое единственное для него в СССР 1932 года и представляет интерес. И с какой тоской он слушает предложения поехать на Днепрогэс — видел он и дамбы, и заводы, и конвейерные линии; не это для него составляет Россию. Обходя новгородский Антониев монастырь, он видит, как в небе совершают учебные полеты советские летчики на истребителях. Шум, грохот — и вот они уже уносятся вдаль. «​​Я повернулся к сельской церкви, построенной 580 лет назад, к темным елям, дрожащим на ветру, и к могильным крестам <…>. Я видел, как вооруженная мощь Советского Союза уменьшилась до точек и исчезла. Старая и новая Россия, меняющаяся, и всё же неизменная…» #сенников#рецензии_кенотаф Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Сегодня мы завершим программу «Это не должно было произойти» показом «Дочерей Ольфы», прошлогоднего каннского хита. Это док о семье из Туниса, в которой были четыре дочки, но в кадре мы увидим только двух младших и саму Ольфу. Что произошло со старшими, нетрудно предположить, пройдясь по западным границам Туниса, однако пусть здесь не висят звёздочки роскомнадзора. Разбитая семья Ольфы соглашается на проект режиссерки Каутер Бен Ханьи: рассказать о себе и заново прожить историю семьи в последовательности инсценировок. Отобраны ключевые воспоминания, найдены локации. Младшие, но уже взрослые дочери становятся маленькими, вспоминают отца и безотцовщину, свой подростковый протест против матери, и всё время ищут присутствия старших сестер. А кино умеет вызывать присутствие, и Бен Ханья возвращает Рахму и Гофран в семью, выбрав на их роли актрис. Актрисы вместо старших дочерей — лишь подстановка, но даже приблизительного сходства по фото из портфолио оказывается достаточно, чтобы расшевелить прежде вытесненное, столкнуться лицом со своим отрицанием. Начавшись как интроспективное расследование о пропавших сестрах, фильм выводит в центр фигуру матери: ее отчаяние и ярость, ее страх вырастить отдельных людей и остаться одной. Бен Ханья обнажает свои стратегии, оповещая нас об условиях эксперимента. Ее фильм то собирается в линейную историю, то ухает в ямы умолчаний, то сталкивается с принципиальной невыразимостью — и всю эту дорогу балансирует между терапевтическим «не навреди» и ситуацией дока как охоты. И в этом отношении он будто бы не заходит слишком далеко, выбирая этичность и утешая своих героинь тем, что мягкий мир возможен и однажды, быть может, наступит. Другой им известен слишком хорошо. Приходите в 18:40 в большой зал Дома Кино — https://www.domkino.spb.ru/films/docheri_olfy/ ~ Никита.

Советские фильмы за рубежом 1952г. Ф.Р5446. Оп. 86. Д.8566. Л.132,133. Выдержки из справки о советском кинопрокате за границей , подготовленной диппредставительствами СССР в 1952 г. Время составления справки — период т. н. «малокартинья», Одновременно это период значительного ухудшения отношений со странами Запада и сокращения любых контактов с западным миром. Тем не менее, власти задумывались о возможности расширить прокат имеющихся советских картин за границей. Так, в справке о состоянии проката в США советские дипломаты упоминают о необходимости «улучшить качество английских текстов к советским фильмам, учитывая при этом уровень и национальные особенности американского зрителя» Посольство в Великобритании просит, среди прочего, направлять в Англию «преимущественно музыкальные фильмы» а также «документальные фильмы не делать длинными, снабжать их текстами на хорошем английском языке и не допускать, чтобы они носили чисто агитационный характер».