ЕГОР СЕННИКОВ

Легендарная четверговая рубрика «Кенотафа» возвращается! Книжный опросник «Кенотафа» в этот раз заполнил кинокритик, журналист, историк кино Михаил Ратгауз. https://teletype.in/@thecenotaph/oprosnik-ratgauz #опросник_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. «Бочка, басс, колбасит соло, Бочка, басс, колбасит соло, Бочка, басс, колбасит соло, Колбасёр по пояс голый!» Над Сенной площадью гремит один из самых популярных дэнс-треков момента. «Бочка, басс, бочка, басс». Люди идут мимо ларька, к которому прикручен динамик, из него разносится трек XS Project. Темнеет. «Голый, голый, колбасёр». У ларька пританцовывает бездомный — слегка притапывает ногами, как будто топчет невидимую шапку, брошенную оземь. «А мне мама говорила, колбасёры — это сила». У метро стоит пара ментов — курят, смотрят на проходящих мимо людей. Бездомный привлекает их внимание, и они медленно выдвигаются в его сторону. «В эфире радио Р-р-р-рекорд». Позывные детства, которые можно было услышать в любой точке Петербурга: из проносящейся мимо машины, в маршрутке, в ларьке с шавермой. Быстрый ритм EDM, танцевальное техно, и все это зачастую под брендом «Колбасный цех». А его лицо — пожилой мужчина под псевдонимом МС Вспышкин. На короткое время он был одним из живых символов Петербурга — безбашенный дед, растворяющийся в танце, записывающий треки для «Колбасного цеха» с диджейским осколком группы «Никифоровна», выходящий на сцену в костюме Супермена и вообще дающий жару. «Шишки падают в лесу, Я иду на колбасу, Валидол лежит в лукошке, Поколбасимся немножко». МС Вспышкина на самом деле зовут Владимир Турков — его настоящее имя вообще является частью общего имиджа МС. Он блокадник, проживший в Ленинграде почти всю свою жизнь, работавший инженером в институте метрологии и бывший администратором рок-группы «Кочевники» (а клавишником в ней был другой постсоветский символ Петербурга — Михаил Боярский). Туркин — культурист-бодибилдер, основатель культуристского клуба еще в Ленинграде. А с 1990-х — растворяющийся в рейве человек, ведущий дискотеки. МС Вспышкин — народная звезда. Встретить его легче простого — хоть в метро, хоть проходя по Сенной или по Загородному. При этом он кажется немного нелепым — дед с огромной бородой, блокадник, а все время норовит пуститься в пляс под крики о «колбасе» и «голых бабах». Но это важная часть его очарования. Как и его внесценические действия — вроде пропаганды здорового образа жизни (что, конечно, кажется неожиданным от человека, ставшим лицом петербургских рейвов конца 90-х — начала 00-х). На встречу с губернатором Валентиной Матвиенко, где ему, в ряду прочих блокадников, вручали ключи от квартиры, он идет в своем неизменном прикиде: казаки, кожаные штаны с бахромой, черная футболка с капюшоном и изображением серпа и молота на рукаве, металлический обвес. Его ничего не смущает. И правильно, на самом деле. Меня он раздражал в те годы своей какой-то противоречивостью: что он забыл в этом дурацком выморочном мире, где «бочка, басс»; какой-то ярмарочный дед. Какое-то постоянное «меня прет, меня прет, потому что снег идет». Ноль мысли («мерри клизмас»), зато много движений. Зачем, для чего? Ретроспективно кажется, что этому отношению к жизни стоило бы поучиться. Отсутствию комплексов, отказу от стеснения и движению туда, куда хочется, — а не туда, куда гнут возраст и среда. Можно много говорить про пошлость и бессмысленность любого дэнс-движения, но в нем было много внутренней свободы. Люди, отправляющиеся танцевать тектоник на Дворцовую площадь или на Sensation во всем белом, отдающиеся стихии всем телом — все это был разговор про внутреннюю свободу, ведущийся в странной форме. Кто сказал «наркотики»? Ну конечно, они там были, о чем вообще речь, — но не в этом дело. А первый свободный танец, — без мысли и назидательно поднятого пальца, — это гораздо важнее. Летом 2011 года разбился в автокатастрофе Дмитрий Чеков (он же «Никифоровна» из их дуэта). В конце осени в метро умер и сам Владимир Туркин — ехал на хор блокадников, стало плохо с сердцем, не откачали. Так все и закончилось. Дальше — декабрь 2011 года, и со всеми остановками. «Давай, давай!» #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

​​Время расставаться с иллюзиями Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы», в котором пробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в послереволюционные времена находили свой путь. Есть дурацкая вещь, которая приходит с возрастом: теперь вы на практике понимаете, что народные поговорки, мудрости, афоризмы действительно правдивы. Нет, вы, конечно, и до этого подозревали, что они не врут, но потом происходит в вашей жизни что-то такое, после чего только и остается сказать: «Будет день, будет и ночь». Или там — «Бог шельму метит». Наконец, можете сказать: «Где тонко, там и рвется». К концу 1920-х годов многим советским гражданам и российским эмигрантам пришлось понять, что снявши голову, по волосам не плачут. Ну или что разбитую чашку не склеить — хотя, кажется, в те годы этой поговорки еще не было. «Когда меня арестовывали в разных странах, то не прикрывались обманом. ГПУ же нагромождает путаницу и обманы. Мне было заявлено, что я еду в среду вечером. А захватили во вторник утром без вещей и необходимых лекарств». Это Троцкий пишет своему сыну Льву Седову о том, как его выслали из Москвы в Алма-Ату в январе 1928 года. По Москве расползаются слухи: люди пытались не дать выслать вождя, перекрывали железную дорогу, а самого Троцкого якобы на квартире арестовывало 12 чекистов. Слухи были недалеки от правды: в квартире Троцкого ГПУ ломало двери, а потом, уже на вокзале, пришлось поднять упирающегося политика и понести его на руках в поезд. Чекисты пыхтели, попердывали от натуги, но продолжали нести вождя. Сын кричал толпе людей: «Смотрите, не отворачивайтесь, несут товарища Троцкого!» Уносили, конечно, не только Троцкого — в ссылку отправляли целое поколение; пласт людей, веривших в революцию, но проигравших в жестокой внутрипартийной борьбе, которая шла в Кремле все 1920-е годы. Режим, имевший своим сердцем средневековую крепость, чувствовал себя как в осаде — и не мог еще со своими соратниками расправляться также, как и со всеми остальными. Но скоро будет пройдена и эта остановка: и ссыльные Радеки, Раковские и Мураловы окажутся на скамье подсудимых вместе с теми, кто выбрал «линию партии» и думал, что их это спасет. Лишь Троцкий — опять — будет обслужен Кремлем по особому разряду. Но ничего, в 1929 году Сталин наберется решимости и обрушится войной на деревню — не испугается. Пока Троцкий обживался в Алма-Ате, с иллюзиями пришлось расстаться и тем, кто, покинув Россию, грезил о скором возвращении туда — на штыках или после крушения режима. В конце апреля 1928 года в Брюсселе умирает генерал Петр Врангель, с именем которого в эмиграции многие связывали надежду на возможность вооруженной победы над большевиками. Конечно, к 1928 году уже и так было понятно, что шансов на это мало, но все же Врангель стоял во главе Русского общевоинского союза, самой массовой эмигрантской организации. Но смерть все представляет в ином свете. Врангель, то ли действительно заболевший туберкулезом, то ли отравленный советским агентом, скоропостижно умирает. «Правда» реагирует на следующий день маленькой заметкой на последней полосе, в которой подводит итоги так: «Врангель до последнего времени играл роль организатора жалких остатков белогвардейской военной силы за границей». В майском выпуске эмигрантской «Иллюстрированной России» — большой отчет о смерти и похоронах Врангеля, множество фотографий с прощания… Хоронили, конечно, не только генерала, но и надежду. А в толще жизни — и в Советской России, и за границей, — давно уже идет институционализация в новых условиях жизни. В октябре 1928 года в Праге проходит совещание российских общественных организаций по денационализации. Обсуждают насущный вопрос: что делать с тем, что русские дети забывают русский язык и культуру? В России же принят первый пятилетний план — и в него явно вписаны не только стройки коммунизма, но и образы будущего политического режима. Скоро с новой реальностью познакомятся все. А пока что готовятся. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Из выпуска эмигрантской газеты «Иллюстрированная Россия», апрель 1928 года

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. На телевизионном экране мельтешат идиотские попсовые клипы. И вдруг это перетекание кислотного зеленого в ярко-розовый прекращается, голоса, приправленные скучным битом, умолкают, и на экране появляется неприглядный человек в жилетке. «Привет-привет! Я по-прежнему Роман Трахтенберг, и каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, меня охватывает чувство непередаваемой жалости ко всем тем, кому повезло меньше, чем мне!» Так начиналось шоу «Деньги не пахнут» на «Муз-ТВ». За кадром играла музыка из песни Money, money из мюзикла «Кабаре». С крашенными в огненно-рыжий цвет волосами мужчина с козлиной бородкой в жилетке на голое тело с волосатыми руками — весь его вид напоминал о чем-то таком залихватском, странном и неприличном. Персонаж из книжек о межвоенной Европе, разбитной пошляк, прячущийся за бесконечными сальными шутками. Что в нем подкупало? Сочетание искренности с ложью. Он был органичен в своих пошлых выступлениях; почему-то в память врезался выпуск «Блеф-клуба», куда он пришел в футболке с рекламой кабаре «Хали-Гали» и надписью «Баба без ласки как гондон без смазки» — надпись прочитали без купюр (все равно она была видна на весь экран), а дальше Трахтенберг шутливо намекал, что может вывалить член. Но как-то беззлобно. У него бесконечно брали интервью и просили рассказывать анекдоты; он устраивал соревнования на ринге, где предлагал всем рассказать ему анекдот, которого он не знал бы и не мог закончить (по-моему, иногда эти соревнования в «Хали-Гали» даже показывали по телевизору). Было видно, что сама атмосфера клуба, шоу — это абсолютно его стихия. Он чувствует себя как рыба в воде, он напитывается сил от смеха, низкий и грубый жанр его не смущает, а наоборот — заводит. И в то же время… У него всегда были очень усталые глаза. За круглыми стеклами в золотой оправе можно было не всегда это заметить — блеск позолоты мог показаться озорным огоньком в зрачках конферансье. Но было видно, что, ведя пошлые конкурсы «жадин», заставляя молодых гостей «Хали-Гали» сражаться за деньги: они то пожирали на скорость просроченную тушенку, то брились налысо, то обматывались туалетной бумагой, — в издевательском постмодернистском названии шоу «Деньги не пахнут» чувствовалась изобретательность человека, знакомого с социальными науками, но в самом Трахтенберге не было видно ни злобы, ни ярости. Только усталость, плохо скрытая за алкоголем и кокаином. Помню, как у него соревновались две девицы, перетягивая канат, который был привязан к их лифчикам. В центре сцены стоял Трахтенберг, бесконечно шутя, но глаза… Глаза не врали. Трахтенберг, король анекдотов категории «Б» и публичной пошлости, был, видимо, удивительно отважным человеком. Обратив все возможные свои недостатки в преимущества, он бравировал ими перед камерой. Он превратил себя в карикатурный образ — размахивая одновременно и еврейством, и смешным псевдонимом, и полнотой, и пошлостью, и нетривиальным внешним видом. И совершенно не боясь реакции публики. Про него всегда было понятно, что все это маска. И даже когда он ее якобы снимал, когда у него брали серьезные интервью, — как у недоучившегося филолога и выпускника института культуры, как ценителя интеллектуальной литературы и хороших вин, — то было видно, что этот дополнительный Трахтенберг тоже был придуман с начала и до конца. Наверное, в те времена, когда, изучая для курсовой анекдоты, он понял, что все шутки уже были написаны. Порно, анекдоты, кабаре, конферанс, грязь, говно, жопа, деньги, шутки, ринг, секс, теща, ебля. Роман Трахтенберг царил в атмосфере подвижного низа, существуя в полумаргинальном странном пространстве — и даже из него смог прорваться к всенародной известности. Но его время заканчивалось — и смерть во время эфира на радио кажется удивительно красивой точкой. Невозможно себе представить Трахтенберга в 2024 году. Невозможно представить Россию, Петербург без него 20 и 30 лет назад — кто-то должен был быть на его месте. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

9 апреля в 19.30 в «Порядке слов» обсуждение книги Брайана Рафтери «Лучший год в истории кино. Как 1999-й изменил все» и показ документального фильма «Американское кино». Вспомним, насколько хватит сил, 1999-й вместе с редактором российского издания книги, киноведом Никитой Смирновым. Двадцать пять лет прошло, а 1999-й остается лучшим годом в истории кино. Так считает Брайан Рафтери, киножурналист, написавший хронику одного года, в который уместились «Быть Джоном Малковичем», «Бойцовскй клуб», «Магнолия», «Ведьма из Блэр» и многие другие хиты переходной аналогово-цифровой эпохи. В единый рассказ в книге собраны десятки интервью, проливающие свет на то, как создавались знаковые картины. После обсуждения состоится показ инди-дока «Американское кино», который тоже вышел в 1999-м и рассказывает о том, как попасть (или нет) в индустрию не через парадный вход. Герой этой картины, режиссер-мечтатель Марк Борхардт пытается совладать с личными демонами и подарить миру свой короткометражный хоррор «Ковен». Регистрация

Воспоминания о неслучившемся: Веймарская республика глазами очевидца В London Review of Books в январе 2008 года был опубликован интересный мемуар историка Эрика Хобсбаума о Веймарской Германии, в которой он провел важные годы взросления (1931-1933) и где застал крах той политической системы. Рекомендую всем прочитать целиком, а тут приведу отрывок: «Республика просуществовала всего 14 лет, и из них только шесть лет, зажатых между убийственным периодом рождения и заключительная катастрофа Великой депрессии, имели подобие нормальности. Огромный международный интерес к Веймарской Германии возник во многом посмертно, как следствие ее свержения Гитлером. В первую очередь именно вопрос о приходе Гитлера к власти и о том, можно ли было его избежать, это вопросы, которые до сих пор дискутируются среди историков. Эрик Вайц, как и многие другие, заключает, что „в этом развитии не было ничего неизбежного“, а „Третий Рейх не должен был возникнуть“, но его собственные аргументы лишают это утверждение большей части смысла. В любом случае тем из нас, кто жил в 1932 году, было ясно, что Веймарская республика находится на смертном одре. Поддержка единственной политической партии, приверженной делу республики, сократилась до 1,2% голосов, а в газетах, которые мы читали дома, обсуждались вопросы, есть ли место в политике для ее сторонников. Именно Гитлер создал сообщество беженцев, которые позднее стали играть непропорционально заметную роль в странах своего убежища и которым так много обязана память о Веймаре. Конечно, они были гораздо более заметными (за исключением мира балета), чем гораздо более многочисленная русская эмиграция после 1917 года. Возможно, они оказали незначительное влияние на давно укоренившиеся профессии — медицину, право — но их влияние на свободные искусства и, в конечном итоге, на науку и общественную жизнь было весьма примечательным. В Британии эмигранты изменили историю искусства и визуальную культуру, а также средства массовой информации благодаря инновациям континентальных издателей, журналистов, фотографов и дизайнеров. <…> Что было такого характерного в культуре недолговечной немецкой республики, которую никто на самом деле не желал и которую большинство немцев воспринимали в лучшем случае как faute de mieux? Каждый немец пережил три катастрофических события: Великую войну; настоящую, хоть и неудавшуюся немецкую революция, свергнувшую кайзера; и Великую инфляцию 1923 года, рукотворную катастрофу, которая внезапно обесценила деньги. Политические правые, традиционалисты, антисемиты, авторитаристы, глубоко укоренившиеся в институтах, унаследованных от кайзеровского рейха (я до сих пор помню название книги Теодора Пливье 1932 года «Кайзер ушёл, генералы остались») полностью отвергали республику. Они считали Веймарский договор нелегитимным, а Версальский договор — незаслуженным национальным позором и стремилось как можно скорее избавиться от них обоих. И почти все немцы, включая коммунистов, были горячо против Версаля и иностранных оккупантов. Я до сих пор помню, как в детстве видел из поезда французский флаг, развевающийся над крепостями Рейнской области, с любопытным ощущением, что это как-то неестественно. Будучи одновременно англичанином и евреем (в школе я был «дер англичанином»), я не поддался искушению немецкого национализма моих школьных друзей, не говоря уже о нацизме, но я вполне мог понять привлекательность того и другого для немецких мальчиков. Как показывает Вайц, авторитарные правые всегда представляли главную опасность как в политическом, так и в культурном плане, из-за их стойкой враждебности к „культурбольшевизму“».

​​Разговоры о тайном Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы», в котором пробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в послереволюционные времена находили свой путь. Часть жизни всегда остается за кадром. Есть то, о чем не говорят, будь то производство колбасы или закулисные черты политической жизни. И когда сигналы из этого потаенного мира прорываются на свет Божий, многие вздрагивают. В 1926 году напечатаны два важных свидетельства из мира, о котором не говорят, — одно в Москве, другое за границей. В 1920-е годы граница между Советской Россией и эмиграцией была проницаемой. Люди ездили в самых разных направлениях (и Алексей Толстой, и Георгий Адамович не дадут мне соврать). В Берлине встречают советских гостей, — как раз в 1926 году Набоков пишет свою пьесу «Человек из СССР»; в Москве — возвращенцев. В «Новом мире» в те годы есть специальная рубрика «На том берегу», где обозревают эмигрантскую печать и реагируют на критику советской литературы со стороны уехавших. Открываем июньский номер за 1926 год, читаем, как ругают Бунина за то, что тот саркастически отзывается о писателе Борисе Пильняке и других советских литераторах. Доходим до последней страницы и вдруг видим странное письмо в редакцию: литератор Воронский рассуждает о том, что в предыдущем номере журнала было опубликовано произведение Бориса Пильняка «Повесть непогашенной луны», посвященное Воронскому и рассказывающее «слухи» и «клевету» о смерти командарма Фрунзе; повесть предварялась издевательским эпиграфом, в котором Пильняк говорит, что читателю не надо думать о Фрунзе, читая повесть. Вронский осуждает Пильняка и отрекается от посвящения; редакция его поддерживает. Разговор о предыдущем номере — лукавый. Его, собственно, почти никто не видел: выпуск был практически сразу изъят из продажи, само произведение Пильняка большинством читателей не прочитано. Но все кому надо — знают. Действительно, Борис Пильняк, крупный советский литератор, опубликовал произведение, в котором описал, что важный советский военный и партийный деятель Михаил Фрунзе (неназванный в повести) был убит в ходе ненужной ему медицинской операции. Пильняк намекает, что за убийством стоит Сталин — «негорбящийся человек из дома номер первый». Книга прорвалась в реальность из потайного мира слухов и партийных склок. Сам писатель в этот момент находится в Шанхае — он с февраля путешествует по Японии и Китаю; московские знакомые подозревают, что его отъезд неслучаен — некоторым кажется, что он и не вернется. Но ошибаются. Главному редактору объявляют строгий выговор. Политбюро осуждает книгу. В сентябре Пильняк все же возвращается в Москву — скандал несколько поутих и он продолжает работу. Но о его демарше никто не забыл: впереди Пильняка ждут травля, преследование, репрессии и казнь. Ровно за год до этих событий из Соловецкого лагеря происходит успешный побег, во главе которого стоял бывший офицер-белогвардеец ингуш Созерко Мальсагов. Вместе с товарищами ему удалось совершить страшный изнурительный переход; их преследовали чекисты и красноармейцы, но они не попались им в руки и достигли Финляндии. Мальсагов уже был в эмиграции после окончания Гражданской войны, но поверил большевистской амнистии и в 1923 году вернулся в СССР. В Батуми над ним только посмеялись и сказали, что «сейчас покажут ему амнистию». Следующие два года он провел в лагерях и тюрьмах. И вот — снова свобода. В 1926 году на английском языке выходит его книга «Адские острова: Советская тюрьма на Дальнем Севере» в которой он предельно подробно рассказывает о своем тюремном опыте. Он пишет о пытках на Соловках, о том, как чекисты расстреливают заложников, оставляют заключенных голыми в лесу на «съедение комарам», о страданиях «на Секирке», о чекистских попойках. Потайной страшный мир, о котором знали лишь узники и чекисты вдруг становится достоянием общественности. О нем узнали — и это уже не скрыть. Говорят об этом и шепотом, и громко. Но теперь этот тайный мир хотя бы назван по имени. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

О Турции, этнографии и взгляде на женщин Милорад Павич в своей «Биографии Белграда пишет: «Зимой 1717 года, из-за того что Дунай покрылся льдом, направлявшийся в Царьград английский посол был вынужден на три недели задержаться в Белграде, которым тогда опять владели турки. Поскольку Дунай продолжал оставаться недоступным для судоходства, власти выделили послу отряд из пятисот янычар, в сопровождении которых он продолжил свой путь по суше. Вместе с ним находилась и его супруга, английская писательница леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1762). Впечатлениями от путешествия она делилась со своими английскими друзьями. В частности, из Белграда она писала поэту Александру Поупу, а из Ниша — принцессе Уэльской. И эти, и другие послания леди Монтегю были опубликованы в книге под названием „Турецкие письма“, которая имела большой успех в Англии и вместе со стихами писательницы переиздается до сих пор». Леди Монтегю личность действительно примечательная — одна из умнейших женщин своего круга и поколения. И помимо «Писем из Турецкого Посольства» она сыграла еще важную роль в развитии европейской медицины — деятельность Монтегию повлияла на внедрении прививки от оспы в западную медицину. В Османской империи она стала свидетельницей вариоляции, и продвигала эту практику в Европе. Она лично сделала прививку своему сыну в 1718 году, а затем и дочери в 1721 году, публично защищая преимущества вакцинации, несмотря на сопротивление со стороны медицинского учреждения. Монтегю смогла убедить членов британской королевской семьи привиться от оспы, а это помогло популяризировать эту практику, несмотря на первоначальные опасения врачей. Все это помогло усилиям по разработке более безопасных методов вакцинации такими фигурами, как Эдвард Дженнер, что в конечном итоге привело к искоренению оспы. А вот примечательная цитата из ее писем (целиком их можно прочитать тут). В этой части она критикует одного из британских авторов, писавшего о том, что женщины в Османской империи лишены прав и свободы. Леди Монтегю с этим не может согласиться: «Очень приятно также наблюдать, как нежно он и все его собратья-путешественники сокрушаются о жалком существовании, которое влачат турецкие дамы, которые на самом деле (возможно) свободнее всех женщин во вселенной и являются единственными женщинами в мире, которые ведут жизнь, наполненную непрерывными удовольствиями, свободную от забот, все время проводящие в гостях, купаниях или в приятном развлечении, тратя деньги и изобретая новую моду. Здесь мужа сочли бы сумасшедшим, если бы он требовал какой-либо экономии от своей жены, расходы которой ограничиваются только ее собственной фантазией. Это его дело — добывать деньги, а ее — тратить их, и эта благородная прерогатива распространяется на самых подлых представителей пола. Вот человек, который носит на спине тюк с вышитыми платками на продажу, и это самое жалкое лицо, каким вы можете себе представить, но я уверяю вас, что его жена презирает носить что-либо меньшее, чем золотая парча, у нее есть горностаевые меха, и очень красивый комплект драгоценностей для ее головы. Женщины едут за границу, когда и куда им заблагорассудится. Это правда, что у них нет других собственных мест, кроме баньо (здесь имеется в виду баня), и там их могут видеть только представители их собственного пола; однако это развлечение им доставляет большое удовольствие».

«Государство на самом деле никогда никому особенно не нравилось, хотя основное большинство населения и не противилось историческому росту его власти, поскольку в государстве видели проводника прогресса. Однако к чему терпеть государство, если оно оказалось не в состоянии выполнить взятую на себя роль? Но в отсутствие государства, кто мог теперь обеспечить безопасность на повседневном уровне?» Immanuel Wallerstein, «Social Science and the Communist Interlude» (New York, 2000).

Но Доу схватили раньше - в сентябре 1990 года, обманом выманив в миссию ООН якобы для переговоров. Доу на встрече страшно пытали, требуя ответить на вопрос о том, как достать деньги со счетов - отрезали уши, пальцы, затем голову; видео потом отправили в посольства. Доу своих секретов не рассказал, денег повстанцы не получили - а значит им нечем было платить за лояльность себе. Гражданская война шла до 1996 года.

друзья, мы отменяем показ в Порядке слов, показ, о котором не успели сообщить здесь. соболезнования всем, кого коснулась ужасная трагедия. сил нам всем.