Человек Человеков

Уходи бездушным шаржем, умоляю, уходи без искры гениального, ведь вёдра полные дерьма гораздо проще из окна выбрасывать, чем есть их ложкой из стекла в надежде золото найти эмпатии уставшими зубами. Умоляю, не рисуйся примадонной. Не вноси штрихи в портрет. Линейкой не черти углов собрание гранённое. Алмаз не очищай от пыли оправданий. И кольцо оставь — не надо мне напоминаний о цикличности тебя в схеме истории моей. Пожалуйста, не надо плакать пятнами акрила на до боли белые холсты. Не надо мне надрывной песни о твоей любви. Не надо — просто уходи пеналом лопнувшим от кисточек, что не нашёл себе юдоли сумочной. И сумку выбрось, что подарком перешла из комнаты в пространство перспективных сокращений, из сетки срезавшей изъяны… Подбери их с пола! потому что не могу на них смотреть. В них треть всего, что делает меня — собой — в них идеальный образ незаконченной картины мастера, в них склейка главных сцен из фильма, в них — всё что мне нужно, и потому так много, слишком много для моей ничтожной фильмографии комедий с интеграциями Яндекса, с актёрами из списка Золотой Малины, с графикой до одури коммерческих глазасто-шерстяных зверюшек. Господи, я умоляю Господи, я умоляю Не существуй

«Хор под окном» тебя разрывает тоска по любимой. песне без слов и без инструментов в эту осеннюю ночь, где мамлюки, берсерки, легионеры, десантники собой наводняют пазухи носа. И кажется будто возможно понять. что без её сладкой арии можно мысли куда-то в другое направить, но воины тесно стоят у подъезда. Бутылки звенят, анекдоты свистят как пиратская боль при подъёме команды со дна океана хмельного. И где же здесь чувствам дышать? невозможно шаг стук гром мрак их призраков во плоти осознать как нечто похожее на её походку вдоль павших защитников Константинополя. Однако последний альбом всё же лучше. Чем ближе к окну, тем бездонней бездомная лошадь рыгающей скорби. Скарб скромный: душа и ботинки, да маленький пудель из липких монет. И всё в ней и всё в ней и всё в ней. разрывается кассетным боеприпасом несуществующих воспоминаний. Катюша, Екатерина. Снаряды бычков сигаретных снимают рапидом сноп искр на плёнку остывшего камня. И в каждом оранжевом дом моментальных истаявших таявших аявших образов превращается в забулдыгу из песни про мрачные переулки дневные, где медленно набирает полоски спидометра спаянный ливень стрелы купидона. Что сломана. Ломаной линией слова ребристый порядок рукастого спора перерастает в обмен кулаками. О вкусах не спорят. Однако хорошая ты была. Мне напарница в жизни — бутылка вина за растаявший корпус рублёвого пуделя. Пусть тебе руку наполнят живительной жидкостью из мёртвых фигурок солдатиков. У подъезда их целая рота стоит, и рты пооткрыли, и рык из них будто длинный пердёж развлекает безудержной песней уставшее ухо. Уходят ребята. Закончилась пьянка. И песня закончилась. Утром

«Автопортрет» Измятое лицо глядит в себя колодцем: изрубленные зубы, нос — картошка, перетекающая в губы, что мешком из продырявленной холстины вогнаны погнутым гвоздиком в пустырь около компостной ямы. Тридцать дней мытарства вдоль и поперёк изрисовали округлые углы кровавыми мелками, будто тигр лапой цапнул — тигр из подушек и дурмана. Сигаретный дым из портмоне течёт как тонкая струя дерьма из вышеописанной компостной ямы. Но ручеёк не так уж прост, он заражён метафорой! И форм формальдегид, в себе убив и сохраня остаток никудышной мысли, логическим прыжком в пластмассу перемещает объектив в пространство промышленных ландшафтов, где лицу другие уготованы лекала… Сукровица из гомогенной массы вытекает как архангел, — это будущей сосиски провозвестник, аллегорический штрих жирным от обилия паров корово-свинных аппаратом гидравлической манеры всех поэтов производить изделия из своего никчёмного быта. Шест мягкий, повторенный сорок миллионов раз, как армия ненужных Сценаристу пальцев, расплывается в желудке постояльца этого костюма из мазков, то есть меня в огромном чане кислоты, что многие учёные зовут «Желудок», растворили, то есть я теперь Желудок. Я — картошка. Я — ублюдок, растерзанный ножами на тарелке бастард курфюрста, что восседает где-то в кабинете в небоскрёбе, что своими внутренними органами повелевает всей едой. И машет нам всем по губам елдой! Простите меня за ритма сбой, за остросоциальный перегной, что стержнем из титана выстрелил сквозь гладкий вразнобой различных извращений моих верхних областей, но это тоже — часть портрета! Ожидали трафарета?! Хуй там плавал! В плавках, будто Дали рисовал на салфетке, на жопе очередной профурсетки, и хуй этот был не похож на другие, был шире, был ближе к тому, что задумывал Бог при творении, и вообще он не был хуём, но сосиской прямо из очередного callback’а к одной из предыдущих частей сего стихотворенья. И не стихало творенье, и неистов был демиург, когда мир из кисточки вытекал как какаха, размазанная по вибратору, что случайно был вставлен в бытие. И ведь трахнул же! литпроцесс, будто рыцарь, после роскошного бала, не сдвигая забрала, забрался в девчачьи покои Природы, и произнёс там, как гром среди банального неба, с бананом аллитерации наперевес, что он — Человек Человеков, и Это — его АВТО ПОРТРЕТ.

Субатомный автобус с счастьем рассекает пустоту — тусовка растасованных как надо карт должна идти всю вечность, почти как полураспад бессмертных сверхтяжёлых элементов горя, на кои, если честно, срать теперь с высокой колокольни — надо бы, да что-то мирный атом не всегда спокоен.

«Перекур» ад рай какая разница одна и та же бюрократия где главная валюта — грех и трансформация души в орех, что должен быть расколот жвалами учёта сидит архангел за столом стоически храпит над рапортом о маленьком проценте поступивших идёт на перекур из связки идеальных ребер достаёт охапку сигарет пихает себе в рот, и вроде бы на миг всё стало хорошо, но дым так сильно закрутился, что попал по вентиляции в контору ниже, к какому-то там демону И тот, услышав аромат так напоминавший дом — котёл с волдырной сворой грешников — решил проверить что почём. И подлетел наверх, на крыльях ночи линию между двумя конторами разрезав. Архангел охренел, обычно красные «сюда» не лезут, но если уж возможность удалась то почемуб и не спросить: «Как жизнь, как Ад?» «Нормально, брат» «Что здесь забыл?» «Да я вот аромат услышал…» «А, осталось парочку, не против угостится?» «Буду рад» И запихнул себе в ебало двадцать штук, Божественно.

«Апофатическое говнословие» Дёрн в каждом элементе мира Разгорается как яма для говна Во время ледяного августа Стремящихся назад вещей И аромат так сладко неприятен Как съеденный Иисусом пончик Святотатство полное Святотатство полного Дерьма во всём так много Головы наполнены до треска И треска, форель, сибас Все — плавают, и из говна Ведь так гораздо проще Удержать баланс Вселенной На депозит огромный хуй Из человеческих отходов положив Но если так подумать Ведь только из говна на депозиты И кредиты, и другие Падают труды людского рода Но что такое труд? Сумма часов. Сумка весов Сожравшая из нервов Мускул, пота и хрящей Серокоричневый коктейль На барной стойке как антенна Трансформатор волн в движение страстей по коридорам мозга И это вы называете Богом